В жаре пылающих пихт

Все заволокло дымом, воздух вибрировал, словно сквозь него были натянуты гитарные струны.

Когда стрельба прекратилась,  в ушах еще звенело.

Длиннолицый сплюнул, небрежным жестом сдвинул шляпу на вспотевший затылок, где рябым орнаментом расползался глянцевый плевок проплешины, и пригладил редкие просаленные волосы.

– А ты только дай волю воображению, голубок, просто представь, что с тобой стало бы, не стащи мы с тебя одежки.

Кареглазый промолчал.

– Волосы дыбом, верно?

Горбоносый сказал:

– Ну, зато шляпа целехонька.

– Сплюнь и перекрестись, братец, ибо шляпа – это святыня. Ее марать, что на икону плюнуть.

– И то верно, закон святотатственных действий не прощает.

Длиннолицый улыбнулся:

– А может, пусть мальчишка в зубах консервную банку зажмет?

– Это еще для чего?

– Как это? Поупражняемся в меткости.

Наемник упер приклад винчестера в плечо и навел ствол на кареглазого, легонько дернув его вверх, будто выстрелил.

– Пиф-паф.

– Не-е…

Кареглазый отмахнулся:

– Не законники вы, а сучьи сыны!

Горбоносый вдохнул полной грудью, сплюнул и недобро глянул на мальчишку своими маленькими оловянными глазами.

– А ты посмотри на ситуацию с другой стороны, – сказал он. – Вот кто спросит, что у тебя со шмотьем приключилось, так будешь всем рассказывать о геройском, о рыцарском подвиге! О том, как ты один был, а на тебя двадцать преступников закоренелых и до зубов вооруженных. И стреляли они в тебя из ружей и пистолетов, и ножи запихивали… К слову нож можно и употребить для достоверности… И кто чем тебя резал и бил, и стрелял.

И, присев на валун, длиннолицый утер лицо и, мелодично присвистывая, принялся разглядывать испещренное звездами небо – так просто, будто разглядывал собственную ладонь, чей след отпечатал на отсыревшей стене первобытной пещеры.

– Спой-ка мне, сынок, из ковбойского репертуара, – сказал он.

Кареглазый фыркнул.

– Сам себе пой.

Горбоносый перезаряжал револьвер.

– А что, спой-ка. От песен еще никто не умирал.

– Не буду я петь.

Ковбой поднялся и направился к веревке, снимать одежду.

– Ну и зря, малец, а я бы аккомпанировал. Фью-фью-фью!

Холидей жалобно завыл.

– Оооу, сколько ночей мне и сколько дней жить! Оооу, вновь я вдали от дома! Время меня без ножа режет. Здесь ночи вдвое длиннее, а дни – как решетки на окнах! Оооу, голова моя посыпана пеплом, а сердце очерствело.