Мотылек в бамбуковой листве

– То есть – нет?

– Нет… Зачем бы ему?

– Он вас не просил ему спиртное купить?

– Ничего я ему не покупал.

– И по квартире ему не помогали?

– Он не просил, а я не предлагал.

– А посторонние вам не попадались на глаза?

– Еще как попадались. У нас тут, товарищ лейтенант, блудилище настоящее, проходной двор, публика тут всякая крутится, по ночам в особенности, кто покурить да потрындычать забежит, кто от мороза погреться у батарей, бомжи да шалашовка всякая дворовая лезет, торчки занюханные, ночью сна нет, орут как резаные да хохочут по нервам, кошек и собак запускают, ишь ты, какие жалостливые, а потом сортирня – мочой воняет, да и сейчас половина квартир-то уже пустует, народ отсюда при первой возможности, при первой удаче когти рвет.

Ламасов выключил диктофон – валики синхронно перестали вращаться, пленка перестала накручиваться – и поднялся.

Акстафой спросил, как бы из учтивости, из человечности:

– А сколько Ефремову лет-то было?

– Девяносто семь, – ответил Ламасов. – Он ветеран великой отечественной. Его сын Тарас с нами в милиции служил.

Акстафой, угрюмый и беспокойный, промолчал.

– Еще вопрос. Это вы, значитца, стенку над лестничным маршем закрасили?

Акстафой поднял удивленные, недоуменные глаза:

– Ну я.

– Сегодня, я так понимаю.

– А при чем тут стенка?

Ламасов не ответил, Крещеный молча наблюдал.

Акстафой пожал плечами и безынициативно процедил:

– Да, сегодня.

– Мне просто интересно. Дотошный я. В котором часу?

– После полудня, между часом и тремя.

– Ясно. На минуту мы отлучимся, – сказал Ламасов.

– Мне вас еще ждать? У меня сегодня смена ночная на работе…

– Пока не знаю, но спать больше не ложитесь.

Ламасов на первый взгляд шутливо, хотя и безразлично, пригрозил ему пальцем и совсем неожиданно спросил:

– Оружие огнестрельное у вас имеется?

– У меня?

– У вас.

– Какое-такое оружие? Пистолет, что ли?

– Допустим, пистолет.

– Дома, что ли? Здесь вот… что ли… Да ну!

И, невольно вскинув руку, Акстафой устало заерзал на табурете, пепел с сигареты упал ему на брючину рейтуз.

– Так есть или нет?

Акстафой категорично, оскорбленно запротестовал:

– Нет и не было никогда, подальше держусь от таких вещей. Я привык себя с малолетства человеком умственного труда считать.

– Понимаю.