Ничья земля. Книга 2

 – Я что-то совсем задыхаюсь…

Воздух в кабине действительно был спертым да и бензином попахивало, если принюхаться.

Сергеев вылез наружу, не захлопывая дверцу.

– Я с тобой, – вызвался Вадик, и мягко, словно камышовый кот, спрыгнул на хрусткий, разглаженный баллонами «хувера», снег. – Прикрою, в случае чего…

– Надеюсь, что случая не будет, – буркнул Сергеев невесело. – Давай за мной. Дистанция пятнадцать метров. Справа.

Скрытно передвигаться по хрупкому насту было невыполнимой задачей, и если кто-нибудь притаился в засаде в одной из забитых снегом лощин, разрезающих невысокий берег, то стрелять можно было на звук, практически не рискуя промахнуться.

Но, на их счастье, в лощинах никто не сидел. Берег оставался пустынным и дальше, там, где обрыв становился низким, заползая в редкий, как зубы старца, лес.

Пробежка получилась утомительной – полтора километра в каждую сторону по глубокому снегу, и когда они с Вадимом подбегали обратно к катеру, пар от них валил, как от скаковых лошадей.

Но коммандос дышал ровно, словно и не устал вовсе, а у Сергеева сердце прыгало в горле, трепыхалось, как пойманный в силок сорокопут, и норовило пробить ребра изнутри.

– Заводи, – приказал он Подольскому, успокаивая дыхание. – А ты, Вадик, давай-ка, за рычаги.

Во рту было горько. Знакомый вкус – вкус желчи. Раньше он проявлялся после марш-броска километров в двадцать, с полной выкладкой да по настоящей «пересечёнке», не чета той, по которой они прошлись сейчас.

Сергеев сплюнул себе под ноги тягучую, словно паутина, слюну и вытер рот рукавом куртки.

Все, в общем-то, было понятно. И сколько бы не храбриться и не надувать щеки – это он – возраст – давал о себе знать. Беспощадный, как заклятый враг, незаметно сокращающий дистанцию до расстояния смертельного удара, вкрадчивый и тихий, как шепот гипнотизера. Кто-кто, а Михаил отлично понимал, что крутые горки укатают сивку рано или поздно. Это не вопрос подготовки, это всего лишь вопрос времени.

Он вспомнил, как Молчун совсем недавно помог ему удержаться на ногах и при этом сделал вид, что ничего не произошло.

Пожалел, походя, стареющего супермена. И от воспоминаний этих сделалось совсем плохо: в горле поверх горечи встал комок, и Сергеев почувствовал, как бессильная черная злоба на самого себя, на безвозвратно ушедшие годы, на телесную слабость, на исчезающую по капле в зыбких песках времени молодость, накатывает на него и выжимает холодную испарину из кожи на лбу.