Левый берег Стикса

Через три месяца Света Натарзон сменила фамилию на Краснову, а еще через десять месяцев, в июле 1958 года, в одноэтажном обшарпанном роддоме, окна которого стали совсем мутными от едкой пыли, наполнявшей воздух и шахтерские легкие, родился Краснов Константин Николаевич.

Горластый, толстозадый малыш, здоровый плод странного брака по любви, так как браки по любви и в ту пору были редки и необычны.

Будучи от природы людьми совершенно разными, супруги Красновы получили от жизни то, о чем можно только мечтать, и ничто – ни девятиметровая темная комната в бараке для семейных, ни закопченная общая кухня, ни вопли маленького Кости – не могло помешать им быть счастливыми.

Костя помнил их переезд в двухкомнатную хрущевку в шестьдесят третьем, когда мать плакала от счастья, впервые в жизни узнав, что такое иметь собственный угол. Помнил прогулки с отцом на выходные, его запах – запах мыла, накрахмаленной рубахи, смешанный с крепким табачным духом. Лицо и руки с навечно въевшимися черными точками и удивительно веселые серые глаза.

Помнил Костя и двор дома, в котором они жили. Беседку, где забивали «козла» пенсионеры, тусклые лампы в подъездах. Безжалостную дворовую ребятню, выросшую в опасную, как обрез трехлинейки, шпану заводских и шахтерских районов. Станционные пути, воняющие креозотом и старой смазкой, астматично пыхтящие паровозы. Темную безликую толпу, исчезающую в пасти ворот с надписью «Шахта имени Ленина» над ними, чтобы рухнуть вниз в клетях-лифтах и там, в грохоте и пыли, ковать могущество равнодушной и жестокой, как мачеха, державы.

Он вообще много чего помнил. Или не мог забыть, уж кому как нравится.

Учеба давалась Косте легко. Его ум с жадностью сухой губки впитывал в себя знания и требовал все больше и больше пищи, заставляя юного Краснова взахлеб читать все, что попадется под руку, в то время как его сверстники сбивались в стаи, рыская по городским окраинам.

Унаследовав от отца подвижность и крепкую мускулатуру, Костя завоевал дворовой авторитет кулаками в подворотнях и на футбольном поле, поросшем высокой, жесткой травой.

Мир жесток – эта информация была заложена в нем на генетическом уровне, и чтобы выжить, надо уметь постоять за себя. Об этом криком кричали обе генетические ветви – и еврейская, и казацкая, – обе они хлебнули за свою историю.