Границы памяти

Ненавижу тебя, Марк! Где бы ты ни был.

– Можешь отпустить его, – сказал Чаку Франсуа. – Отсюда он всё равно никуда не выберется.

Генрих недоверчиво отошёл от Франсуа. Размял шею. Медленно подошёл к столу и сел в одно из кресел, что стояли напротив дивана.

– Лиза? – спросил он негромко. – За что ты здесь?

– Молчи, – ответила та, не убирая руки с лица. – Я не хочу с тобой говорить.

– Это из-за Фреда?

– А ты как думаешь?! – она резко села. – Когда вы украли Фреда, за мной тут же приехали. Отвезли сюда, – она взяла бутылку вина и зубами вытащила пробку.

 – Будешь?

– Нет, спасибо.

– Как хочешь, – Лиза налила себе в стакан. Презрительно повертев стакан, она пригубила. Немного пополоскала рот, будто пробуя вино на вкус. Выплюнула обратно в стакан и вылила вино на пол. – Он спрашивал, где Фред Берроу. Потом сказал, его нашли.

– Давно тебя тут держат?

– Три дня.

– Три дня?! – Генрих недоумённо уставился на Чака, стоявшего за спиной. Снова посмотрел на Лизу. Не похоже было, что она врала.

Пришлось бы очень постараться, чтобы всего за двенадцать часов довести человека до такого состояния, в котором пребывала Лиза. – У меня для тебя новость. Я, оказывается, тоже на три дня выпал из жизни, – он опять обернулся на Чака. – Прошло три дня? И вы не сказали?! – снова на Лизу. – Так чего он хочет от тебя?

– Признания.

– В чём?

– В любви, мать твою! В предательстве Доктрины.

Генрих выскочил из кресла. Прошёлся.

– Мэдди! – раскинул он руки. – Мэдди, ты здесь? Я знаю, ты наблюдаешь.

Это в твоём стиле. Мне нужны объяснения!

– Ничего он тебе не объяснит, – произнесла Лиза слабым голосом. – Да, признания под пытками не признаются ни Кодексом, ни Женевской конвенцией. Он поступает хитрее. Ты признаёшься не сразу, а полгода или даже годы спустя. На трибунале Доктрины. К тому времени, ты приводишь себя в порядок, успокаиваешься. Ты чистенький, сытый, хорошо одетый. Но страх ещё живёт внутри тебя! – в её словах явно сквозила давящая боль.

– И ты не признаешься?

– Уж лучше это! – она с особым усилием надавила на «это», приподняв бутылку вина.

 – Чем стирание.

Из дверного проёма, незаметного в темноте, показался невысокий лысый мужчина в кремовом пиджаке и в роговых очках. Нетрудно было, даже в таком неясном свете, узнать Оливера Мэдисона. Это был человек, которому подчинялись в этом здании все, от совета директоров до уборщиц. От манипуляторов, служащих «Полярной Звезде», до начинающих агентов.