Престижный студент

Меня не будет, плохо что-то… – Круглые, и в старости красивые, глаза мастера туманятся, похоже, он уплывает, как только что я уплывал из этого мира. – Тебя позовут, побеседуют. Ткаченко проследит. – Он молчит, ожидает, пока я пойму, что визит окончен. Встает с кряхтением. – Я тебе советую, если не пройдешь на актерский, не пренебрегай предложениями Раисы Денисовны. Может, иной поворот – большая удача в твоей жизни.

– Спасибо. Я вас не забуду.

– Не сомневаюсь. – Старик не без удовольствия посмеивается хрипло, болезненно, для себя.

Наверное, оттого, что вот, на закате дней, когда уже не в силе рокотать басом на подмостках, не выдерживает света софитов на съемочной площадке, даже читает с трудом, – вдруг может устраивать судьбы деревенских хлопцев, таких же искателей счастья, невежественных и голодных, каким был он в начале века – сирота, в заношенной сорочке с заусеницами, в той самой, в которой он родился…

Я пячусь к двери, он идет за мной, вальяжно подает большую налитую руку. Я стыжусь и упускаю случай.

– Дай вам Бог здоровья.

Упоминание Бога приостанавливает старика, делает его взгляд проникающим и прощальным. Он толст, потому издали кажется несколько ниже ростом, но рядом с моими метром восемьдесятью он не ниже.

– Ты знаешь хоть одну молитву?

– Э-э… ум… «Отче наш»…

– Даже если не знаешь ни одной, сходи во Владимировский собор и поговори с Богом своими словами…

– Я попрошу… я помолюсь за ваше здоровье…

– И за мое, и за свое… и за Украину. – Молчит. Как-то отстраненно, вроде брезгливо берет меня за плечо, не умея прятать обиды, говорит: – Не стесняйся украинского языка.

 – Поворачивает меня лицом к ступенькам вниз и толкает: – Прощевай!

За спиной в скважине долго копошится ключ, рука не слушается больного. Наконец все стихает, я уже думаю не о нем, а о его соседе через лестничную клетку. Пойду в собор и помолюсь, чтобы доброта Юрия Васильевича перекочевала в ближайшую квартиру, к Ткаченко, и угнездилась в сердце всесильного директора.

Каждое утро и каждый вечер я ходил на бульвар Шевченко, под высоким куполом становился против иконостаса и молился.

А в институте меня примеряли к моей будущей судьбе.

Слушают еще раз мое чтение. Бракуют: на актерский не гожусь.

Беседуют и смотрят сцену из «задуманного мною спектакля». Бракуют.

Листают все, что я писал давно и сегодня, еще беседуют. Вздыхают.

Последним вздыхает Семен Ткаченко и – пишет приказ о моем зачислении на первый курс театроведческого факультета.