Вдоль белой полосы

Краем глаза Агата видела, как семилетняя её сестра стоит, прижав к груди полотенца, под чёрной ольхой. Она понимала, что той грустно, а может быть, и страшно одной на безлюдном берегу под начинающимся дождём и низким серым небом, но не могла, никак не могла повернуть обратно. И крикнуть Кире, чтобы та шла домой, тоже не могла. Ведь это означало бы перебить, разрушить то незримое, но отчётливо ощущаемое, что возникло между ними с Никитой.

Они ещё долго плавали и разговаривали о чём-то неважном, и Агата думала о том, что никогда ничего лучше не случалось в её четырнадцатилетней жизни.

А потом на озеро прибежала мама Никиты и стала громко звать их и требовать, чтобы они немедленно выбирались на берег. Как она ругала их тогда! Кричала что-то о грозе, молнии, высокой электропроводности воды. А они с Никитой быстро вытирались, украдкой переглядывались и улыбались друг другу. И Агате всё казалось, что это не просто так, что и она ему если и не нравится, то хотя бы интересна.

С озера они возвращались следом за Кларой Петровной, мамой Никиты, которая не переставая ворчала. Агате хотелось, чтобы дома их были ещё очень далеко, и чтобы они долго-долго шли до них. Пусть и под аккомпанемент усиливающегося дождя и недовольного монолога Клары Петровны. Но, разумеется, дошли они быстро, а около дома их уже ждала не менее рассерженная бабушка Агаты.

Подойдя к своей калитке, Никита оглянулся, подмигнул Агате, а её бабушке сказал:

– Мария Евгеньевна, не ругайте, пожалуйста, Агату. Это я виноват, не сообразил, что дождь скоро начнётся. Вот мы и уплыли далеко.

Этого хватило, чтобы бабушка сразу же успокоилась. Никиту любила вся улица, и она не была исключением. Он нравился ей своей серьёзностью, трогательной постоянной заботой о родителях, многочисленными мужскими умениями, которые вполне подходили под определение «золотые руки», и безотказностью и готовностью помочь.

– Не буду, не буду, Никита. Не переживай. – Бабушка улыбнулась соседу, мягко подтолкнула внучку в спину и закрыла за собой калитку.