Препараторы. Сердце Стужи

Даже когда она была совсем ребёнком, ей надлежало пройти через десяток чужих рук, которые укладывали ей волосы, сервировали завтрак, помогали вымыться и одеться – только после всего этого она удостаивалась аудиенции у собственной матери.

Корадела, несмотря на ранний час, была одета в парадное платье – тёмно-синее, как вечернее небо. Копна золотых волос была убрана в высокую причёску, и Омилия – ненавидя себя за это – против воли залюбовалась матерью. Как она умудряется всегда быть такой безупречной, такой прекрасной, такой ледяной?

Сидя перед ней на смятой постели в ночной рубашке со сбитым воротником, Омилия почувствовала себя голой и повыше натянула одеяло.

Зачем её мать пришла сюда?

«Если и в сотый раз быть осторожной, как в первый»…

Омилия ощутила дыхание животного ужаса за спиной, но заставила себя улыбнуться и сесть прямо.

– Матушка. Какой приятный сюрприз. Доброе утро. Ты не подождёшь? Я не одета.

Корадела, не отвечая, кивнула служанке:

– Оставь нас.

Девушка тут же исчезла за дверью.

Омилия позавидовала ей всем сердцем.

Её мать пересекла комнату несколькими длинными шагами – и вдруг упала в кресло из золота и кости, стоявшее у постели, спрятала лицо в ладонях.

– Матушка?.. – Омилия медлила, ожидая подвоха. Но подвоха, кажется, не было. Плечи Кораделы вздрагивали, идеальная причёска тряслась. Неужели она и вправду плакала?

До сих пор Омилия была уверена, что её мать не умеет плакать.

– Мама. Что случилось?

Корадела резко отняла ладони от лица.

Её глаза были сухими, но на бледных щеках, покрытых костной пылью, пылал румянец.

– «Что случилось»… Твой отец, Омилия. Твой отец! Я больше не могу этого выносить. Смирение смирением, но любым человеческим силам есть предел – думаю, даже служитель Харстед со мной бы согласился.

Омилия подтянула одеяло ещё выше. Конечно, её мать постоянно говорила с ней об отцовских просчётах и ошибках – но никогда её речи не походили на жалобы, как сейчас.

– Он что-то сделал? Он… обидел тебя? – Омилия помедлила, прежде чем задать этот последний вопрос, потому что ей, по правде сказать, слишком сложно было представить, что её мать возможно было обидеть.

Её отец – молчаливый, закрытый, хмурый – судя по тому, что Омилия знала о нём – привык замыкаться в себе, когда говорила жена, чтобы после сделать по-своему и нанести удар косвенно, чужими руками. Интриги давно были единственным языком, на котором её родители говорили друг с другом.