Комиссар

– Ну-с, – сказал седоусый, усевшись за стол. Щербатову сесть не предложили. – Чистосердечно признаетесь по-хорошему или будем говорить по-плохому?

– Мне не в чем вам признаваться, – ответил Щербатов.

– Да признавайся не признавайся, нам что за печаль, – заржал вихрастый. – Четвертого с желтой пуговицей уже ловим, и все как один к белым перейти хотели. Не соврали товарищи с Петрограда!

– Ты, это, при задержанном-то не очень оперативные сведения вываливай, язык твой без костей, – укорил его седоусый.

– А чего покойника стесняться?

– Покойник-то он, может, и покойник, – ответил седоусый, – но решать это не нам, а трибуналу в Перми. Завтра свезешь его туда.

– Игнатьич, да к чему Пермь? Дорогу развезло, а кляча наша хромает, знаешь же. Чего б здесь прямо не кончить контру-то эту?

– Затем, что революционная законность – не фунт изюма. Читал же я вам на той неделе “Инструкцию Чрезвычайным комиссиям на местах”. Забыли уже, остолопы? Штрафы мы имеем право налагать и арест сроком до трех месяцев.

Что серьезнее – в ГубЧК. Так что проверь подковы у нашей клячи сегодня, завтра повезешь задержанного в Пермь.

– Пошто, Игнатьич? В семнадцатом-то мы таких церемониев не разводили. Чуть у кого выправка офицерская – на штыки, и вся недолга!

– Так то в семнадцатом! Теперь не то, что тогда. Кончилась дикая вольница, началась революционная законность, вот оно как.

– А вдруг он сбежать попытается? – подал голос лишайный. – Тогда-то хоть пристрелить можно гниду, или тоже сперва протокол заполнить надобно?

– Вот ежели попытается сбежать, тогда и будешь стрелять, – отрезал седоусый.

 – А допрежь станем блюсти процедуру. Баста, отставить пререкания.

– А девку что, тоже в Пермь? – спросил лишайный.

– Девку тут допросим сперва, – решил седоусый. – А до утра сведите их в сарай.

– Ну зачем же девушку-то в сарай. Замерзнет! – сказал лишайный и мерзко осклабился. – Тут пускай переночует, в тепле и уюте. Переночуешь же, красавица?

Седоусый передернул желваками, но ничего не сказал.

Щербатов посмотрел на девушку. При свете керосинки она выглядела моложе, чем показалось ему на вокзале. Дешевая косметика размазалась, теперь она смотрелась не вульгарной, а просто чумазой. Светленькая, курносая. На тощей шее отчаянно билась жилка.

Сарай стоял недалеко от избы, через грязный двор. Окон не было, только щели в бревенчатых стенах едва пропускали слабый вечерний свет.