Глобальное потепление

– Дмитрий Ильич, – заговорил он как только, так сразу, пока безусловно счастливая Катенька переводила дыхание, а Ливанову наливали еще коньяку, – а вам не кажется, что глобальное потепление в какой-то степени исправило вековую несправедливость в отношении этой страны? Может быть, теперь все у нас будет по-другому. Просто прошло еще не так много времени, и…

– Просто ты живешь еще не так много времени, – не то прервал, не то подхватил Ливанов. – Лет через десять, надеюсь, ты поймешь, что в этой стране никогда ничего не менялось и не изменится.

– Так ведь я и говорю! – у Виталика голова шла кругом от собственной смелости: спорить с самим Ливановым, даже перебивать его! – Если для всего мира оно стало катастрофой, то эта страна, возможно, получила наконец-то свой исторический шанс. При относительно небольших потерях…

– Ничего себе, – пробормотал Герштейн. – Обвал экономики, полный абзац в сфере топлива-энергетики плюс пара-тройка миллионов затопленных гектаров не в счет.

– Да пошел ты со своими гектарами, – бросил Ливанов, и Виталик просиял от уха до уха: Дмитрий Ильич с ним согласен, они выступают одним фронтом, видали?! – От этой страны, сколько ни затопи, не убудет. Мальчик правильно говорит, потери небольшие. Рано или поздно нас и так послали бы с нашими нефтью-газом, и правильно бы послали, только и это ничего не изменило бы.

– Зато теперь все рвутся к нам отдыхать на Белое море, – бросила Извицкая.

– На Соловки – хоть с тобой, – отозвался он. – Прости, любимая, хотел сказать, с тобой – хоть на Соловки.

Извицкая хотела ответить чем-то хлестким и остроумным, но протормозила лишнюю секунду, упустила момент, после которого удар уже не считается парированным. Записала себе в личный счет на будущее. За годы более-менее близкого знакомства у нее накопилось к Ливанову немало непроплаченных личных счетов.

Виталик насупился: вмешательство этой богемной дамочки с зелеными глазами, то ли актрисы, то ли поэтессы, разрушило их с Ливановым ситуативный союз, да и вообще отодвинуло его, Мальцева, куда-то на периферию общего разговора. Солировал теперь Герштейн. Он всегда начинал солировать, как только Ливанов отвлекался.

– Дима, я сейчас скажу одну страшную вещь, а ты потом делай со мной, что хочешь, отказывай от дома – хотя, признаюсь, было бы жаль. Так вот.