Кошмарные сказания ведьмы Эделины

То и дело мучили меня ночные кошмарные видения: белое как снег лицо матери, искажённое страхом, унижением, болью, её хриплый шёпот – беги, доченька, беги, родная! – плотоядная ухмылка здоровенного наёмника, дёргающегося на беззащитном женском теле, и кривой нож, вспоровший матушкину грудь до самого живота в момент звериного его упоения.

И никакие увещевания, зелья и ласки не могли вытеснить из моей памяти страшное это воспоминание, словно выжженное внутри лютым пламенем. Я не желала забывать о своей потере, баюкала сердечную боль как младенца и, словно драгоценные жемчужинки, омывала солёными слезами каждое светлое мгновение своего внезапно потерянного детства.

Сердце моё горело одним лишь желанием: отомстить, отомстить извергам! Только все они были давно мертвы, сожжены моим же собственным колдовством, а кого ещё наказать, кого подвергнуть немыслимым пыткам и страданиям, я не знала. И ненависть, холодная, кипящая внутри раскалённым докрасна железом, впустую иссушала мои силы, приводя Миррею в отчаяние.

Подспудно, почти незаметно, но с каждым днём всё ощутимее зрело во мне странное и страшное желание уничтожить волшебную обитель, застить розоватый солнечный свет горами растерзанных людских тел, окрасить серебряный родник тягучей свернувшейся кровью, разорить этот дивный уголок, подчинить его своей жестокой безжалостной воле.

Миррея легко читала мои мысли, словно старинные ведьмовские рукописи, но не злилась, не бранила, лишь горечь тенью ложилась на её лицо и она мягко увещевала:

– Ты можешь разрушить всё, Эделина.

– Я могла спасти свою деревню. Спасти матушку! Ведь я ведьма! Почему она умерла, почему я не успела спасти её? – ненависть к самой себе разрушала меня, миг – и сожгла бы, разметала своё тело пылающими ошмётками, чтобы очиститься от ядовитого, непреходящего, изматывающего чувства вины.

– Твои силы пробудились только в миг её смерти, девочка. Истинные страдания порождают истинных ведьм. Ты стала ведьмой ценой её жизни, прими этот дар и не оскверняй злобой и ненавистью.

Миррея, конечно же, была права, но я не хотела этого понимать и то и дело бередила свои душевные раны, черпая боль горстями и упиваясь ею допьяна.

А потом… потом меня сожгли.