Спасибо, что ты есть

– Я пытаюсь представить ситуацию – вот ты понравилась кому-то мужского пола, вот твой молодой образ перед глазами, потом ты открываешь рот, и мужской пол погружается в пучину разочарования.

– Разочарования? Что же так разочаровывает мужской пол? – улыбнулась Марина, не собираясь опровергать его слова.

– Смотря сколько лет ему, если больше 25, то мужской пол пугается циничной бескомпромиссности, девушки нежного возраста должны транслировать если не наивность, то хотя бы уязвимость, если мужской пол сам молод, то он сразу считает что добыча не по зубам и, скорее всего, обвинит тебя в завышенном уровне притязаний.

– Тебя пугает бескомпромиссная циничность?

Лекс долго и пристально смотрел на нее прежде чем ответить.

– Мне проще, я знаю сколько тебе лет и потом мы с тобой перешагнули через стадию флирта и ухаживаний слишком быстро, ты просто не успела напугать меня, – в конце концов выдал он.

– Я всегда была такой, – вздохнула Марина, – сейчас я научилась не раскрывать рот без особой необходимости и желания, а в 22—23 меня тянуло сообщать людям «правду о них».

– В этом и есть цинизм, – возразил Лекс, – именно когда человек перестает верить в людей и начинает просто их использовать, он становится циничным.

– Я не люблю людей, – призналась Марина, – я их просто боюсь.

– Это пройдет. Просто ты живешь в стране, где нет уважения и охраны прав личности.

– Это тоже инстинкт самосохранения прятаться за такими обобщениями, – вздохнула Марина, – страх признаться себе, что прикидываясь серостью, я могу, по сути, и быть этой серостью, которую боюсь и не люблю.

– Нет серости. Серость состоит из людей, по-своему уникальных, все так или иначе личности, возможно нежелающие использовать свои яркие сильные качества, возможно не стремящиеся к успеху или сломленные обстоятельствами, но все люди изначально заслуживают к себе уважении, – уверено возразил Лекс, – но не учат у вас тут этому с детства, не приучают к мысли, что каждый человек имеет права и обязан уважать права других, потому как права есть у всех, нет ценности себя, есть ценность общности, коллектива, той самой безликой серости.