Холм псов

Ставит передо мной тарелку. Я отпиваю глоток мелиссы. Она горькая, чуть затхлая.

– Он получил, что заслужил. За то, что мы делаем. За то, что он уступил бандитам, сучьим детям, – отвечает он.

– Каким бандитам? – спрашиваю я.

Он прав. Я любопытна.

– Об этом и книжку можно написать, – отвечает он через миг примиряюще, словно желая дать мне понять: мы мало друг друга знаем, чтобы об этом говорить.

– Миколай написал, – напоминаю я.

– Миколай просто хотел сделать из всех идиотов, – говорит он и вываливает парящую желтую субстанцию на тарелку, а потом берет ту в руки и садится рядом, на углу.

– Наверняка Миколаю тоже жаль, – выдавливаю из себя, прежде чем успеваю прикусить язык. Жду, что он покраснеет и заорет, но ничего такого не происходит.

– Миколай – мой старший сын, – отвечает он и сразу же спрашивает: – Ты сейчас заканчиваешь какой-то репортаж для газеты, верно?

– Да. Верно. Пытаюсь закончить.

– О тех педофилах? Но тебя же вышвырнули? – спрашивает он.

– Меня вышвырнули с должности. Сказали, что будут публиковать мои тексты на условиях сотрудничества. Но этого мало, чтобы закрывать кредит, – объясняю я.

– И думаешь, они это опубликуют? Или просто так говорили, чтобы тебя не обидеть? – спрашивает он снова таким тоном, словно знает, что случится, куда лучше меня.

Я не знаю, что ему ответить.

– Мне кажется, что они не допустят этого. В смысле, не газета, но те сукины дети, – говорит отец Миколая. – Заткнут тебя процессами. Или баблом.

– Уже пытались, – киваю я.

– Сколько тому мальчишке было? – спрашивает он, очищая тарелку кусочком хлеба.

– Пятнадцать. Мальчишке было пятнадцать.

Мой информатор (какое же мерзкое слово: «информатор»), мальчишка по имени Кирилл, которого мы приглашали домой, которому давали книги, еду и одежду – его нашли через два месяца в петле на кухне в Праге [23 - Имеется в виду квартал в Варшаве, все еще имеющий славу неблагополучного «спального» района.

Коронер сказал, что выглядело так, словно он залез на оптовый склад пушеров и сожрал весь их ассортимент.