Холм псов

«Ксендзы – они без башки», – подумала я. Они и правда верят, что могут кому-то помочь.

– Все выяснится, вот увидите. Не такие дела выяснялись, – сказала я ей, оглядываясь.

– Что выяснится? Что выяснится? – спрашивала она плаксиво. – Что он что, к третьей бабе сбежал? В это я не поверю. Он не настолько Казанова, – сказала еще, а я фыркнула, не могла удержаться. И отец Миколая тоже, кажется, улыбнулся. «У него улыбка Сталина», – подумала я.

В участке, где пахло сигаретами, масляной краской и чем-то металлическим, чего я не сумела распознать, он заставил дежурного, сидящего за допотопным компьютером, вызвать коменданта.

Дежурный принялся юлить. Комендант занят, потом болен, а в конце – и вовсе его нет.

– Позвони и скажи, что Томаш Гловацкий хочет поговорить, – сказал отец Миколая.

– Но я не могу этого сделать, – сказал дежурный.

– Можешь – и скажи, что это я, – повторил отец Миколая.

Дежурный смотрел на него некоторое время, потом позвонил. Комендант появился через пять минут, взял женщину на допрос.

– Только давай без сцен, – сказал он, уводя ее.

Мы остались втроем в приемной: я, отец Миколая и ксендз.

Некоторое время я хотела сказать этому ксендзу, чтобы он исповедовал меня. Это не было шуткой. Я очень хотела быть взвешена. Осуждена. Без снисхождения.

Но вместо этого мы молча изучали детали помещения. Я сосредотачивалась на розовых пластиковых цветочных горшках, в которые воткнули рахитичные папоротники.

Наконец женщина вышла, совершенно в истерике.

Полицейский, крепкий невысокий мужик, подошел к отцу Миколая и хлопнул его по плечу, а тот отодвинулся.

– Мы приняли заявление об исчезновении. Нужно бы взять и от второй, потому что она видела его последней. Но знаешь, Томек, хорошо, что вы приехали, – он старался говорить тихо, но голос его разносился по всему коридору.

– Я, сука, уже ведь говорил, – ответил отец Миколая.

– Не было оснований, Томек, отвези ее домой, – мужик почесывал голову. Явно был на нервах.

На обратном пути отец Миколая продолжал молчать.

Лицо словно маска, он будто позировал для фотографии на паспорт. Мне вспомнилось, что такое же выражение лица было у него на нашей свадьбе. Может, кроме того момента, когда перед чиновницей я обещала Миколаю верность до смерти. Тогда он некоторое время смотрел на меня, словно желая спросить, что я вообще делаю.

– Вот как, на хрен, вообще с ними разговаривать, с ебаными дармоедами. Ничего ведь не делают. Ничего.