Холм псов

Мы обходим дом, дерево, топчем стружку, минуем пластиковые ведра, бочки, доски и доходим до задов дома, к маленькому узкому дворику, который почти полностью забит поставленными в высокие поленницы дровами. Три террасы – по одной на этаж – тоже забиты предметами.

Старая микроволновка, старый холодильник, горшки, пластиковые плечики, горный велосипед, который я получил на свое первое причастие.

Присаживаюсь у окна в подвал. Оно закрыто, но его можно открыть перочинным ножиком, я даже помню как именно.

– Наш будет тот, самый высокий? – спрашивает Юстина, глядя на балконы.

Я киваю.

– Я не стану входить отсюда. И мы не станем залезать в дом моего тестя, Миколай, – говорит она.

– В чем, нахер, дело?! – кричит кто-то издалека.

Сперва я не узнаю голос, быть может потому, что он слишком неожиданно лупит меня в ухо. Юстина подпрыгивает.

– В чем дело, что ты, сука, там ищешь? – голос слышен снова, и только тогда я поворачиваюсь и вижу крепкого мужика в застиранной рубахе, трениках, стоптанных туфлях, в придавленной шляпе, напоминающей блин.

Чувак курит и смотрит на нас, стоя под домом рядом. Потом шагает в нашу сторону.

Когда идет, видно, что он улыбается.

– Это Гжесь? – спрашивает Юстина.

– Что, вам в Варшаве жрать не дают? Людей приходится обворовывать? – спрашивает он и подходит еще ближе.

– Нет никого, Гжесь, – говорю я.

Брат здоровается с Юстиной. У Гжеся темные, жилистые руки, лицо заросло щетиной, крепкие мышцы – из года в год все крепче, но это не мышцы, накачанные в спортзале.

Кожа обтягивает мускулы и кости, как твердая резина. Выглядит он лет на десять старше, чем ему на самом деле. Треники измазаны чем-то белым, краской или известкой. Пахнет от него побелкой и выдохшимся пивом из банки.

– Ну, отца нету, – говорит он. – Не знаю, где он.

– А Агата? – спрашиваю я.

– Привет, Гжесь, – говорит Юстина.

Тот осторожно берет ее руку в свою. Улыбается.

– Привет, невесточка, – говорит. Я вижу, что у него нет половины переднего зуба, который еще год назад был целым.

 – Привет, Бледный, – говорит мне.

Некоторое время мы стоим молча. Потом брат улыбается, смотрит на нас, улыбка его – чуть заговорщицкая, словно бы мы как раз выслушиваем одну из его шуток – и еще не добрались до ударной ее части.

Мой брат – вредный садист. Унаследовал это от деда. Его увлечение по жизни – сбивать людей с панталыку. Может продолжать свои шуточки неделями и при этом никогда не вскипает.