Звери у двери

Слушай…

– Да?

Я замялся. Один раз я уже говорил, но тогда Марина свела всё к шутке. А у меня, честно говоря, ноги подкашивались.

– Я тебя люблю, – горло перехватило, и липкий пот по всему телу.

В трубке слышалось хриплое дыхание. Потом несколько отдалившийся голос неуверенно произнёс:

– Давай пока не будем об этом. Не нужно. В другой раз. Не надо портить мне праздник. Хорошо?

– Хорошо, – послушно сказал я и опустился на стул: ноги меня больше не держали, – больше не буду.

– Хороший мальчик, – в голосе звучало облегчение.

 – И вот ещё что… Ты прости меня. Ни о чём не спрашивай. Просто извини, и всё. Я знаю, как ты ко мне относишься, поэтому верю: сердиться не станешь. По крайней мере, долго. Не хотелось бы потерять хорошего друга. До завтра.

Я не успел ответить, а в трубке уже вовсю хозяйничали гудки. Отключённый телефон улетел в угол дивана, а я дрожащими руками откупорил бутылку и сделал длинный-предлинный глоток. Какого хрена это было? Я признался в любви, а мне зарядили какую-то непонятную фигню.

Простить? За что?

Я посмотрел в глаза Миле Йовович, но старушка только пожала плечами с плаката и отморозилась, будто ничего и не было. Хм, и когда это бутылка успела опустеть?

Я думал погонять в Батлу, но понял: в таком состоянии это не имеет смысла. Тупо глядя в экран монитора, я допил вторую бутылку и выключил комп. Странно, но за окном успело стемнеть. Время, похоже, ускользнуло в какую-то норку и спряталось там, затаившись.

Я взял мятый кусок бумаги и старательно разгладил.

Потом нацелился в сероватую поверхность так, словно собирался её прикончить. В каком-то смысле так и было. Словно рухнув в прорубь, быстро набросал несколько строк и принялся их изучать, будто это накалякал кто-то другой.

Воронам мой труп отдайте

Ночью тёмной, без просвета,

И над трупом не рыдайте,

Мне плевать уже на это.

В этой жизни только лихо,

Я покинул ваше стадо.

Надо мной скажите тихо:

Умер. Так ему и надо.

В написанном присутствовало нечто до боли знакомое.

Поразмыслив, я сообразил, что это – Реквием Стивенсона, только вывернутый наизнанку.

– Ни хрена не можешь своего написать! – с ненавистью выдохнул я, и, скомкав несчастный листок, запустил им в угол комнаты, где уже отдыхали его многочисленные собратья.

В голове шумело. Поднявшись, я несколько секунд размышлял: раздеваться или нет. Нет, это слишком большая роскошь. Махнув рукой, я рухнул на неразобранный диван.

Снилась всякая фигня.