Восход памяти

А этот рафинированный ученый красавчик еще спрашивает, что бы она предпочла забыть!

– А по мне разве не видно? – возмутилась Марианна, повысив голос, – к счастью, свидетелей тому не нашлось: в буфете они остались одни, толпа благополучно вернулась в зал. – Я сильно, вы даже не представляете, как сильно хочу забыть аварию, забыть недуг, встать с этого проклятого кресла и побежать, да, побежать навстречу ветру, дождю, снегу, в неизвестность, бежать, не оглядываясь, задыхаясь, пока хватит сил, до самого горизонта, где алеет закат! И, ощутить усталость в мышцах, ощутить кровь, биение загнанного сердца, саму жизнь на ее пределе! Вот чего я желаю!

– Я не хотел обидеть вас… Я не должен был… Надо было по-другому… – неуклюже оправдывался Константин, стараясь успокоить девушку.

 – Давайте я провожу вас на воздух!

– Не нуждаюсь! – в сердцах выпалила Марианна и, не глядя на Константина, направила коляску к выходу.

Злилась она не на него, она злилась на саму себя: на дорожки слез, что струились по щекам, на растекшуюся тушь, унижающую жалость, которую она сумела вызвать, на собственную несдержанность и глупость.

У самых дверей гостиницы ее окликнул знакомый голос. Обернулась – Константин.

– Простите, я иногда веду себя как полный идиот, кретин, осел… Психолог, а общаться не умею. Простите дурака! – сказал он, обнажив ровные зубы в обезоруживающей улыбке, которую, однако, Марианне не суждено было лицезреть, потому что она не смела поднять глаза – растекшаяся тушь являла фатальную катастрофу.

 – Возьмите мою визитку! Позвоните, если захотите поговорить! Или просто так позвоните!

Марианна, не глядя, протянула руку, и плоская карточка легла на ладонь.

Одиноким поздним вечером и всю столь же одинокую ночь Марианна неустанно прокручивала в голове обстоятельства завязавшегося накануне знакомства с таким удачным началом и таким досадным завершением. И что она так завелась от, по существу, безобидного вопроса, как будто Константин был ей чем-то обязан или виноват в ее печальном положении? Подчеркнутая деликатность, проявляемая другими по отношению к ней, всегда раздражала.

Константин же, напротив, вел себя так, как будто не замечал никакого недуга, никакой «особенности», как теперь принято говорить, подразумевая под этим все ту же ущербность. Подмена понятий не изменит смысла: ущербность всегда ущербностью и останется, как ее ни назови.