Молот ведьм

– Преступления? – почти провыл он. – Это была всего лишь собака!

Я кивнул, поскольку и не думал, что он сумеет понять.

– Что ж, видимо, я невыносимо сентиментален, – ответил и вышел к страже, чтобы забрали его.

Я же знал, что теперь могу уже позабыть, а из сада моей памяти исчезнет мрачный цветок, который так долго там рос.

Эпилог

Верма Риксдорф вздрогнула, напуганная, когда увидела, что я сижу на ее постели в ее спальне. Я усмехнулся одними губами.

– Не нужно кричать. Я пришел лишь для короткого и совершенно приватного разговора.

– Я ведь заплатила вам, сколько хотели, – напомнила она негромко.

– Закрой дверь.

Выглядела она точно так же серенько и бесцветно, как и во время первой встречи. Серые редкие волосы были собраны в высокий узел. Я отметил, как дрожат ее плечи. Это хорошо. В обществе инквизитора люди не должны быть высокомерны и уверены в себе.

– Чем же я могу вам служить? – спросила она, и оказалось, что голос ее тоже дрожит.

– Информация, – ответил я.

Верма Риксдорф присела на табурет, осторожно, будто полагала, что вот-вот придется бежать отсюда сломя голову. Совершенно зря: во-первых, бежать ей было некуда, а во-вторых, я действительно не собирался ее обижать.

– Слушаю вас…

– Люди часто приходят ко мне за помощью, – сказал я. – Но редко хотят, чтобы я занялся инквизиторским расследованием. Особенно когда дело касается их родных. И знаешь почему, Верма?

Она покачала головой, все время глядя на носки изношенных ботов.

– Потому что инквизитор не должен отступать, столкнувшись с ересью. Независимо от того, кто его нанял. Ведь не нанимают пожарного, чтобы тот воспевал пожары, верно?

Она подняла взгляд, но по-прежнему не глядела мне в глаза – задержала его где-то на высоте пряжки моего пояса. Кулаки сжала так сильно, что побелели косточки пальцев.

– И знаешь, Верма, не только это удивило меня в задании, с которым ты ко мне пришла. Уже в Гевихте я понял, что местные инквизиторы не жаждут выяснять суть дела и вообще расследовать его.

– Я не нарушила закон, – почти крикнула она. – Вы ничего не можете мне сделать!

– Это правда, – сказал я, хотя был это ответ лишь на первую половину ее утверждения. – Ты оказалась доброй христианкой, и твой донос послужил нашему Господу и нашей Церкви.