Якса. Царство железных слез

Пепелище было еще теплым, над обугленными балками еще поднимались дымки. Странно одиноко выглядел пустой, весь в белом цвету сад вокруг здания, гудящий от пчел и прочих насекомых.

Новые картины накладывались одна на другую. Мертвый инок со слугами – бежавший, как и Грот, от хунгуров, но повешенный на дубу, с растопыренными, одеревеневшими босыми ногами, покачивающийся локтях в десяти над толпой беженцев. Презрительно брошенный в пыль Знак, который садовник поднял под злыми взглядами людей.

А потом опустошенный рыцарский палаций – вырубленный святой сад, выброшенная посуда, столы и лавки, порубленные… вовсе не хунгурами, но большим отрядом вооруженных свободных селян, разбивающих вдребезги горшки, рушащих храм, словно после поражения высоких господ и братьев-иноков лес снова вспоминал о своем.

Плачущий ребенок при теле мертвой матери – хотя не понять, отчего она погибла в дороге, поскольку Грот, наклонившись над мальчиком, не увидел на ее теле ран. Протянул к нему руки, чтобы утешить его, и тогда кто-то толкнул его в бок, мужик в бараньей шапке схватил мальца, поднял его и сбежал – в лес, не оглядываясь.

Мир закончился, когда не стало власти; он дичал без закона и света Ессы. Показывая всем вокруг, что Грот и его братья-Единоверцы были как садовники, подрезающие плодовые деревья, чтобы не появились на них дикие отростки.

Но были картины и получше. Низкий, худой вольный кмет с женой и дочками перед хатой на перекрестке. Раздавал воду и молоко, совал подойники прохожим.

– Отчего не бежите? – спросил Грот. – Хунгуры едут! Я их видел!

– Если уж нам гибнуть, так вместе, – мужик оглянулся на жену и детей. – На отцовой земле… на своем. Пейте, брат, пейте, свежее, только из-под коровы.

От человека к человеку бежали все новые слухи о кочевниках. Что те перескочили через горы на крыльях бесов. Что едят детей, убивая каждого живого. Что это кара за то, что люди оставили старых богов – гнев Чернобога и козни его ублюдочного сына, Волоста.

К счастью, через милю Грот и сам свернул на восток, на дорогу, о которой говорил оруженосец Домарата – в Дзергонь. Сразу почувствовал облегчение, поскольку на этой дороге людей почти не было. Только раз или два он миновал отдыхавших на обочине беглецов – целые семьи в рубахах и шкурах, еще поравнялся с отарой овец.