Иные песни

Не то чтобы он не желал подобной встречи; уже одно это означало бы, что он о ней – о них – хоть сколько-то думал. Просто Авель и Алитэ совершенно не принадлежали его жизни, он утратил детей вместе со старой морфой, Марией и тамошней карьерой, тамошними мечтаниями, тамошним прошлым. Здесь, в Воденбурге, он был бездетным холостяком.

Впрочем, а каковы были его последние о них воспоминания: отъезд из Позена, Мария на санях, распаренные кони, Алитэ и Авель, прячущиеся под шкуру, – только головы торчат наружу, округлые, светлые мордашки немо удивляющихся детей, сколько им было, пять, шесть? Теперь они в любом случае не узнали бы его.

Он выдохнул, выпрямился, совладал с лицом.

– Не стану изображать блудного отца, – сказал он. – Я не знаю вас, вы не знаете меня. Не представляю, что ваша мать натворила в Бресле, чтоб ей так внезапно пришлось отсылать вас через половину Европы к бывшему мужу. Которому, как она говаривала, и пса бы не доверила. Но это неважно. Вы – мои дети. И я стану о вас заботиться настолько хорошо, насколько сумею.

Авель уткнулся взглядом в пол.

– Э-э-э…

– Вот именно. – Господин Бербелек теперь повернулся к дочери, которая все еще глядела на него широко открытыми глазами. – Сколько вещей вы с собой привезли?

– Два дорожных кофра, остальное едет морем, – оттараторила она на одном дыхании, словно загипнотизированная.

– Какой корабль?

– «Окуста». Кажется.

– Проверю, когда он прибывает, а тем временем, полагаю, вам что-нибудь нужно будет купить.

– Нет, – тут же рявкнул Авель, – говорила.

Господин Бербелек кивнул.

– Тогда это ей зачтется. Простите мне тот яд, которым я время от времени в нее плюю: просто накопилось. Очевидно, на самом деле это я свинья, а она права. Кажется, она была хорошей матерью, верно?

Алитэ отвернулась, падая на сермовое покрывало.

– Сказала, что вернется! Вернется! Она жива!

Авель встал между сестрой и отцом.

– Лучше будет, если вы уйдете.

Господин Бербелек ушел.

Сходя на кухню, он вновь приложил палец к артерии. Дыхание его было еще медленнее, чем мысли, он едва мог набрать воздух в грудь. Не о чем было переживать. А ра-зум всегда должен властвовать над сердцем, морфа – над гиле.