Чудо хождения по водам

Словно он разделился на них двоих, но и они двое – это был все он. Не будешь же любить самого себя. Ты – это ты, ты есть, и все. Можно себя, конечно, и ненавидеть, но и в ненависти невозможно быть от себя свободным.

– Держусь. Вроде как отбился, – ответил он жене. – Журналисты тут набежали, вопросы задавали, снимали, – ничего, жив-здоров.

– Ты ведь ни в чем не виноват, – сказала жена.

– Только в том, что хочется им кушать.

У них в семье, когда кто-то не мог найти нужного слова, было принято прибегать к цитатам из классики.

– Но это естественно, – помолчав, осторожно проронила жена.

– Им хочется кушать, но я не пища, – тут же парировал В. И – он не знал почему, он вроде не собирался – задал ей вопрос: – А я что, я в самом деле… прямо по воде?

– В самом деле, – подтвердила жена.

– Ты видела, вот все, как в этом ролике, так?

– Так, – снова подтвердила жена.

В. и хотелось говорить с нею, он нуждался в ее сочувствии, ее поддержке, просто в ее голосе в трубке, но о чем было говорить? Может быть, впервые за двенадцать лет их жизни он не знал, о чем говорить.

– Ладно, до вечера, – сказал он.

– Да, до вечера, – тотчас, с обидной охотой согласилась она. – Заедешь?

– Разумеется.

Жене по утрам нужно было на службу часом позднее, чем ему, поэтому он выходил из дому и ехал на работу один, вечером же они возвращались вместе: ему обычно приходилось задерживаться после рабочего дня, завершая всякие срочные дела, на это уходило как раз час, чуть больше, чуть меньше – время, которое у жены продолжалось ее присутствие, – и на обратном пути он всегда заезжал за нею.

В. сидел перед светящимся экраном компьютера, до хруста в суставах сжимая в кулаке трубку мобильного, и горло свивало готовым вырваться наружу криком: «И что теперь?!» – восклицание, которым встретил его коллега около приемной главы департамента после журналистского шабаша.

– И что теперь? – заставив вздрогнуть, прозвучало не внутри него, а над ухом – произнесенное голосом шефа. В. резко повернулся – шеф стоял над ним и, улыбаясь с тем просвещенно-ублаготворенным видом, что появился у него после совещания, вопросительно смотрел на В. – И что теперь? – повторил он. – И обедать теперь не будешь ходить?

В.