Потерявшая сердце

– Постойте, ротмистр, – остановил его Евгений, – на меня не рассчитывайте.

– Разве вы не будете с нами пить, граф? – На этот раз гусар подмигнул юному поручику.

– Пить я не отказываюсь, – несколько смутился Шувалов. – Но вот… – Он все больше мешался и не знал, как выразиться, никого не обидев.

– Они брезгуют нами, – проницательно закончила за него Глашка, бросив на Евгения недобрый взгляд.

– Если бы, господа, вы были в моем положении, – Евгений упорно не смотрел в сторону девицы, – то, не сомневаюсь, тоже воздержались бы от веселья.

– В каком положении, граф? Объяснитесь, – заинтересовался юный гренадерский поручик.

– Да будет вам известно, что я предпринял это путешествие с одной лишь целью – найти свою бывшую невесту, которую не так давно от себя оттолкнул…

Шувалов начал свой длинный рассказ с пожара Москвы, с того момента, как его дворецкий Макар Силыч принял обугленное тело няньки Мещерских за труп его невесты. Офицеры слушали с большим вниманием и ни разу не перебили его, а Глафира, ерзая на коленях ротмистра, прямо-таки пожирала глазами рассказчика.

– Ты что, девка, спятила?! – толкнул ее в бок гусар. – Что смешного тут нашла?

– Это я так, сдуру, – оправдывалась Глафира, с трудом унимая свое веселье.

Однако Евгению этот смех не показался случайным. Его будто что-то подтолкнуло.

– Вы видели Елену? Что-то о ней знаете? – глядя ей в глаза, отрывисто спросил он.

Вместо ответа Глашка выхватила из рук ротмистра кружку и, осушив ее залпом, с грохотом поставила на стол.

– Вижу, не дождешься от вас пуншу, – хрипло вымолвила она и сползла с колен гусара.

– Эй, куда ты? – возмутился тот.

– Пойду на двор, тут дышать нечем. Может, и подружек повстречаю, вам пришлю.

Глафира заплетающейся походкой направилась к двери.

– Она что-то знает о вашей невесте, – в свою очередь, сделал вывод юный поручик.

– И выпотрошить как следует! – добавил ротмистр, явно уязвленный тем, что не снискал благосклонности у распутной девицы.

Глафира между тем вышла из трактира. Евгений бросился вслед за ней.

Во дворе не было ни души, если не считать старой клячи, нервно прядающей ушами и шамкающей беззубым ртом. Она была впряжена в какую-то рухлядь, которую язык не поворачивался назвать каретой.