Террористы

Докладывали Савинкову: с большого расстояния не получится. Пробовали с десяти шагов – мазали. С семи, с шести…

Куликовский на учениях нервничал, волновался, и мазал даже с близкого расстояния.

Иван не рассчитывал на него.

Иван хотел – сам.

И дистанцию для броска вскоре точно определил: четыре шага.

Поэтому теперь, когда карета приблизилась к зданию суда, и извозчик крикнул «Тпру!», Янек повернулся резко, пошел быстрым шагом, побежал, и угодил бомбою точно в окно.

– Бу-у-ух!

Страшный гул прокатился по окрестностям, ударил в кремлевские стены, вернулся обратно эхом и шваркнул Каляева по ушам.

– Бу-у-ух!

Иван Платонович наблюдал акцию. И вот, чего раньше не замечал он – никто не побежал к месту взрыва. Поразительно. Наоборот, пару прохожих шарахнулись в сторону.

Из окон посыпалось стекло.

Внутри суда сделался переполох, раздались крики, беготня паническая.

Утренние газеты потом напишут, что в нескольких залах, где шли заседания, канцеляристы от ударной волны попадали со стульев.

Иван Платонович перевел синхронизатор на невидимый режим, подошел ближе.

Ему открылись детали, на которые он прежде, в волнении и дрожи не обращал внимания.

Шагах в пяти у ворот лежало то, что осталось от его высочества, – а именно: части тела вперемешку с обломками кареты.

– Попал, попал, – твердил Каляев безумно, – попал – насмерть!

Голова с одним приоткрытым глазом валялась у парапета. Там, где еще минуту назад находились задние колеса, стоял метальщик с окровавленным лицом и оглядывался.

Бедный Янек, подумал о себе другом Иван Платонович.

Лицо террориста ранило щепками, сорвало с головы картуз. Он поднял его, отряхнул неловко и нахлобучил. Истыканная кусками дерева поддевка обгорела, изорвалась в клочья.

О, Боже, ужаснулся Иван Платонович и перекрестился. Прости, Вседержитель, меня и его! Грех, грех!

До того как вокруг бесформенной кучи из дерева, металла, лоскутов белой кожи, руки, с торчащими из нее сухожилиями и странно вывернутой ноги в лаковом сапоге собрались люди, прошло, как теперь казалось Каляеву, несколько длинных мгновений.

Однако террорист будто бы и не пытался бежать. Он стоял поодаль, в оцепенении, утирая рукавом бисер чужой крови с лица.

Я мог погибнуть, и хотя выжил, не убежал, с запоздалым сожалением подумал он. Что за дурак? Почему?

Иван Платонович попытался вспомнить свои ощущения после взрыва.

Но в голове не сохранилось ничего существенного.