Террористы

Четвертая ночь уводила его к вершине горы Ваньшань, где неведомая птица кричала по-китайски, призывая похоронить давно умерших.

После Пруста он увидел себя вместе с Борисом Савинковым в сомнительной, но богемной компании кокаинщиков.

Это было в Париже.

Его уговаривали продать охотничье ружье для закупки порошка и продолжения вечеринки. И Ландо продал задешево, оставшись потом без денег и дома. А главное с плешью посреди головы, ведущей ото лба к затылку.

Как у смертников.

После ухода Тани он читал реже, хотя спал по-прежнему плохо,

сидел на крыльце и смотрел в небо.

Максим не любил мистику и астрологию, но знал имена планет, уважал их мудрое и извечное вращение вокруг солнца.

Его волновал Млечный путь, всевозможные туманности и кометы. Ландо пришел в восторг, когда узнал из газет, что австрийский физик Ф. Гесс открыл космическое излучение. Он всегда верил, что космос наполняет все живое энергией, придает сил.

Да и не только верил.

Двенадцати лет отроду по дороге из гимназии Максим поскользнулся и упал.

Над Васильевским островом мерцали созвездия. Тогда они почему-то особенно поразили Максима. Звезды выглядели значительнее, чем обычно. Они пульсировали в такт с его птичьим сердцем.

В тот миг он впервые ощутил невероятную важность звездного неба. А самого себя – таким никчемным и ничтожным, что ему захотелось навеки раствориться в космосе от стыда и бессилия.

Ребенком он еще не понимал, откуда взялись стыд и бессилие.

– Ничего не бойся. Мы помним о тебе. Встань и иди.

Ландо поднялся с земли, ощущая легкость туловища и ясность ума.

После этого он до конца жизни не забудет ни мартовского льда, ни голоса с высоты.

На последнем курсе Императорского Технического училища, в квартирке на Пречистенке ему привиделись ангелы.

Они обступили его постель и предупредили, что вскоре он сильно заболеет, но не умрет.

Через пару дней Максим попал в больницу с воспалением желчного пузыря, нашли камень. Но на столе он выказал такую спокойную готовность к операции, что врачи заволновались и позвали Склифосовского. Николай Васильевич, несмотря на почтенный возраст, согласился оперировать пациента, но ничем не мог объяснить его браваду, кроме реактивного психоза. У Максима вроде не было особых причин веселиться: желчь разлилась, и его едва спасли.

Прошло несколько лет.