Женить нельзя помиловать

– Пойми же, дядюшка Мунин, я – живой человек! Женщина!

– Ты не женщина! Ты дриада!

– Тем более! И не надо рассказывать мне про мою дорогую мамочку, которая блюла себя до брака и ни с кем, кроме папочки, ни-ни! Да оглянись ты вокруг: у любой уважающей себя дриады любовников полон лес!

– Во-первых, не смей говорить о матери в таком тоне! Во-вторых, не у любой, а лишь до замужества! А в-третьих, именно лес! Ни одна, как ты правильно заметила, уважающая себя дриада не опустится до того, чтобы путаться с забродами из Большого Мира!

– Нет, постой! По-твоему, если ухажер говорит с девушкой о чем-нибудь еще, кроме как о чудесных свойствах омелы или о том, в какой день лучше высаживать саженцы, а в какой сеять коноплю, как твои собратья-друиды, и если от него пахнет не козлиной шерстью, луком и перегаром, как от сатира, так он сразу заброда?! О противоестественных наклонностях наяд я вообще молчу! Пойми, дядюшка: твой разлюбезный Заповедный лес для меня тюрьма! Тюрьма, уже хотя бы потому, что он – Заповедный! И коли уж ты сам заикнулся о замужестве – пожалуйста! Выдай меня замуж! Но только за того, кого выберу я сама!

– Интересно, и кого же ты выберешь? – фыркнул Мунин.

 – Этого сморчка в кружевном белье? – Но сам вдруг подумал: «Чтоб я так жил! А ведь это выход…»

– Сморчка?.. А, ты о Кире? Вот еще! Я в нем окончательно разочаровалась. Во-первых, он на язык оказался куда бойчее, чем на все остальное, а во-вторых, когда ты устроил эту свистопляску, бедняга тут же обо мне забыл и затрясся, как осиновый листок.

– Тогда кого же? – Мунин не отступал. Нет, он, конечно, любил племянницу, а поскольку воспитывал ее с пеленок, сам так и не женившись, то Барби для него была скорее дочерью. И все же при одной мысли о том, какой замечательной, тихой и спокойной жизнью он заживет, сбыв любвеобильную красотку с рук, у него сладко защемило сердце.

– Ну… – Девушка надула губки и погрузилась в раздумья. Поморщив лоб минут пять – Мунин прекрасно знал, что для нее это предел, – Барби села за письменный стол, пододвинула к себе лист бумаги и решительно обмакнула в чернильницу перо.

Мунин сидел на диванчике в углу и с неподдельным интересом наблюдал за тем, как его своенравное чадо, от усердия высунув кончик языка, упражняется в каллиграфии. Наконец девушка бросила перо на стол и, помахав бумагой в воздухе, чтобы просохли чернила, вручила ее дяде.

– Уф! И как ты этим занимаешься часами?

– И что это? – поднял брови Мунин.