Разведчики

А если не в целом… тяжело даже дышать, елы-палы! Как будто мешок с мукой сверху лежит. Надо собраться, приподняться, скинуть тяжесть. Руки-ноги, где вы?»

Руки отозвались, помогли, только это были не руки Никиты, а чьи-то еще. Они быстро сдвинули в сторону слой тяжелого снега – или это была земля, Филин пока не понимал, ухватили крепко, до боли, и без всякого почтения или хотя бы осторожности вытянули из неведомого капкана.

Почувствовав свободу, Никита сделал неглубокий вдох, втянул с воздухом земляные частицы и закашлялся.

– В рубашке родился капитан, – послышалось словно из какой-то железной трубы, со звонким многократным эхом. – Гимнастерка сгорела совсем, гляди. А на нем ни пузыря, ни ссадины. Опупеть какой счастливчик.

– Пупов не хватит за всех радоваться. Тут в одной воронке трое и все живы. Этот, правда, живее других, натюрлих.

– Чтоб у тебя язык отсох.

– А чего? Я могу и как союзнички говорят. Хочешь? О’кей, ит из гуд.

– Ну и чего тут союзнического? Опять «гут» фашистский.

– Темнота! Не «гут», а «гуд». По-английски.

– Хрен редьки не слаще. Ты английский шпион, что ли? Враг народа?

– Пошел ты, май френд, в жопу! Это по-американски. Жаргон пролетариата Североамериканских Соединенных Штатов, так тебе понятно?

– Так бы сразу и сказал, а то орешь на всю деревню.

– Соображать надо!

– Надо же, какой грамотный! Чего ж ты не военврач?

– А ты чего?

– Я-то из крестьян, мне только в зоотехники, а тебе, городскому, самое то в медицину было бы. А ты фрицевскими «гут-капут-натюрлихами» башку забиваешь.

Филину надоело слушать никчемную перепалку санитаров… или кем там были его спасители… и он снова попытался шевельнуться, а заодно открыть глаза.

Они открылись, руки их протерли, по-детски, кулаками, но Филину показалось, что все это сделал кто-то другой. Никита вспомнил, как бабушка извлекла однажды острую щепку ему из глаза – языком, а он после этого долго еще тер глаз, хотя больше ничего не мешало и не кололо.

– Давай, капитан, умойся.

На лицо полилась вода, и Филин только в этот момент понял, что не видел ничего, хотя глаза были открыты. Умывание не только помогло восстановить зрение, но еще и взбодрило. Почти сразу вернулись ощущения и… черт! Лучше бы они не возвращались! Тело пронзила острая боль – от пяток до макушки. Никита имел две нашивки за ранения, и ему были знакомы эти ощущения.