Ловец удовольствий и мастер оплошностей

– Да неизвестно, – ответил один из них, рослый и немолодой. – Вчера сибас попался. А так, по мелочи.

– Медуз много?

– Да нет вроде. Вон там дальше их полно. – Парень показал в сторону домов. – Даже купаться невозможно.

Мы обменялись понимающими взглядами, какими смотрят друг на друга люди, страдающие общей страстью, малопонятной всем остальным. Я вернулся к Элен, которая что-то разглядывала на горизонте в мой бинокль.

– Там огромная яхта. С огромными парусами.

– Стоит? На якоре?

– Нет, плывет. И так быстро! А волны какие огромные… Вон там, левее, видите?

– Здесь же открытое море.

А может, погода портится. Впервые за всю неделю такой ветер…

За скалами мы вышли на очередной пляж. Неровная кромка берега, вся в валунах, а кое-где отгороженная от жилых построек скалами, удалялась к юго-западу. Разбивающиеся о редкие рифы волны здесь вовсю пенились. Ветер налегал на берег резкими порывами. Долетали соленые брызги то ли от волн, то ли действительно накрапывал дождь.

Элен выпотрошила из своего рюкзака холщовую куртку, я натянул на себя морской свитер, и мы двинули дальше в обход скалистой бухты, сквозной проход через которую, по-видимому, был закрыт.

Не без усилий вскарабкавшись по осыпавшейся и чуть ли не вертикальной тропинке наверх скалы, к зарослям кустарника, мы присели на теплый плоский камень, чтобы отдышаться.

– А вы говорили, что вам надоело здесь жить, – улыбалась Элен.

– Я такое говорил?

– В Москве. Не помните?

– А вон и наши ныряльщики… – Я показал вдаль.

– У меня есть персонаж в одной книге. Называется… Да не важно… Он был пишущим и утверждал, что нельзя писать о мировых столицах. Вот и я зарекся не писать больше про Францию. По крайней мере, на русском языке. В любом жанре, в любом виде борьбы есть свои правила. Так вот, это похоже на запретный прием. Вам, наверное, трудно понять?

– Да нет, понимаю.

– Вот эта синева, море… Всё это мне не принадлежит. Я не имею права этим пользоваться просто так, в своих корыстных интересах. Не мною это создано.

Почему же я должен этим злоупотреблять? Настоящий текст строится на чем-то другом.

– На чем?

– Ему присущ какой-то изначальный импульс. Это как музыкальное произведение, – не сразу ответил я.

– Бывает, просыпаешься и вдруг чувствуешь его. Это даже не звуки, а общий тон, ощущение, причем всего произведения сразу. Это трудно объяснить. Всё остальное сводится к восстановлению партитуры. Иногда это унылое занятие.

– Всё же не верится, – вздохнула она.