Ловец удовольствий и мастер оплошностей

С бронированием и оплатой билета по телефону мы бы провозились долго, проще было заехать на вокзал; на этом она и настаивала.

Билеты на среду, на вторые сутки после ее выписки, оказались слишком дорогими, в полную цену. Элен настояла на своем: купила билет вдвое дешевле, который уже подыскала себе за день до этого в больнице, воспользовавшись Интернетом соседки. Завтрашний отъезд стал неминуем.

В ее глазах я не видел никакого желания мчаться в Париж сломя голову, вскочив в первый же поезд. С забинтованной ногой? Как она будет передвигаться одна? Ей не удавалось скрыть в себе какого-то противоречия, она то и дело отводила глаза в сторону.

Я распахнул дверцы машины. С минуту мы топтались на солнцепеке, чтобы дать салону проветриться.

– Вы никогда не видели, как падает самолет? – спросила она.

– Самолет. Почему вы об этом спрашиваете?

– Так, подумала… Ужасное зрелище.

На ногу она больше не жаловалась, и весь день мы провели в коротких прогулках по окрестностям, не отдаляясь от дома, немного для тренировки, чтобы убедиться, что она может передвигаться без посторонней помощи.

Ужинали же все вместе в ресторане, за отдельным столом в конце веранды, который Герта обычно придерживала для себя и мужа.

С утра я отвез Элен на вокзал. Через день в Париж отбыл и Коля с другом, пообещав хозяевам вернуться поработать еще в сентябре. На вокзал их отвез сам Пьерик. Все разъехались.

И я вдруг почувствовал вокруг пустоту. Я вдруг не знал, как выбраться из сплина. Воли не хватало на самое простое – сварить себе кофе на завтрак, порцию макарон на обед.

Казалось очевидным, что отдых в одиночестве – это что-то придуманное, невозможное…

Я мучился бессонницей уже четвертую или пятую ночь подряд. Это длилось с того дня, как Элен попала в стационар. Ночами я слушал в окно неумолимый стрекот. Старался завешивать окна так, чтобы в спальню не проникал лунный свет, с трех ночи столь яркий, что весь двор просматривался до мельчайшей детали. Лишь на рассвете, когда за шторами розовело и в ночной какофонии двора наступало затишье, хотя и недолгое, на смену которому приходил другой мир звуков, и начинали осторожно петь птицы, мне удавалось заснуть на час или на два.

Стоило же заснуть, как продолжался всё тот же неумолимый процесс, уже не в уме, а письменно, – процесс нанизывания смыслов на какую-то нескончаемую нить, но теперь уже в буквальном смысле слова.

Я правил во сне свой собственный текст. Чаще всего уже написанный. Подчищал пунктуацию.