Звездец

Что ни говори, а военный головной убор украшает мужчину. Особенно если мужчина категорически мертв.

Когда скорбная процессия, состоящая из пяти живых и одного неживого, двигалась по городской окраине, прохожие подходили, и с любопытством заглядывали в красный гроб.

– От это рожа! Никак военный в гробу?!

Мальчик Вилен, приобнял дурную лицом дочь зубного техника Захаркина, и сплюнув на тротуар, громко сказал:

– Дезертира вохра на мосту застрелила.

– Это откуда же дезертир? На срочника, вроде, не похож: старый.

– Он с войны прятался, у Прыгунковых в свинарнике.

– У-уу, – прошло по толпе.

– Угу, – ехидно сказал мальчик Вилен, и увел дочку зубного техника в заросли черной смородины.

Люди неспешно унесли Валентина Афанасьевича за черту, невидимо отделяющую город от негорода, и закопали во влажную, прохладную, пахнущую прелыми листьями, землю. Потом установили сваренный из стальных прутьев, похожий на новогоднее дерево, памятник, с колючей и обжигающе-красной звездой на навершии, слегка вкопали в грунт, прихваченную возле конторы Завода Столовых Вин, скамейку, на которой, красивыми ровными буквами, было вырезано:

«На этой скамейке, я, слесарь шестого разряда Никитин, был влюблен в бухгалтера расчетной группы Эльвиру Шнек.

Поп Сибирцев долго смотрел на ровные, любовно вырезанные слесарем шестого разряда буквы, после на носатых грачей, молчаливо сидящих на грязной, кривой березе и равнодушно созерцающих ритуал погребения Валентина Афанасьевича.

– Всюду жизнь, – глубокомысленно изрек поп, и мелко перекрестился.

Шли годы. Сыновья Валентина Афанасьевича выросли и перестали быть похожими.

Николай Валентинович покинул родительский дом и обосновался где-то совсем далеко, на самом-самом крайнем Севере, там где все, на что не взгляни – снег, олени и Кола Бельды. Известий от него, кроме поздравительной открытки матери: «Целуем отмороженными ртами ваше прекрасное человеческое лицо» не было.

Трофим Валентинович все время жизни своей болел каким-то орфанным заболеванием, настолько редким, что ни один анализ мочи и кала не мог подтвердить или опровергнуть его наличие, поэтому вместо лечения его два раза садили за тунеядство.