Жил отважный генерал

Лавр тогда в хоре пел церковном, голос у него ещё тот! И сам важен был, статен, бородой черняв! А она в храме прибирала, но свёл их уже вместе Господь. У Златки тогда Галинка, грешница-мать, умерла от запоя, Илария и удочерила белокурую сиротку.

А батюшка Сергий звался барином потому, что при посещении бедных сельских приходов требовал от настоятелей, чтобы на столе было серебро, серебряные ножи, ложки и вилки подавали. Во время богослужения помпезность себе и другим придавал, необычный внешний блеск. Служил сам часто, все при нём ходили по струнке, поражал он прихожан своим пышным облачением.

Но особо любил удивлять местных властей. Уполномоченного по делам церкви терпеть не мог! А что поделаешь? Так он облачался в пышную рясу, увешивал себя наградами и отправлялся с важным видом пешком на приём к чиновнику от Покровского собора до самого Белого дома, а его личный автомобиль, чёрный шикарный ЗИМ следовал за ним тихонько. Народ сбегался поглазеть на великолепие владыки, а начальство с ума сходило от зависти, но ничего поделать не могло. Уполномоченный кусал локти, заходясь в злобе и зависти!..

Илария очнулась от воспоминаний. Ну, слава тебе господи! С Лавром всё сладилось. Не сбегать ли ей самой к Мунехину? О Златке справиться. Теперь сердце по ней заходилось, застучало…

Но додумать она до конца не успела. Отворилась дверь настежь, занавеска в сторону, Златка с порога:

– Беда, бабуль!

За Златкиной спиной парень молодой, крепкий, рыжий, огнём волос на голове горит, глаза сумасшедшие сверкают.

– Что, детка? Что стряслось?

– У Мунехиных в доме разбой! Кровь! Нет никого!

– Это что ж такое?

– Беда!

– А что же делать? Кто это с тобой-то?

– Это… Это Пашка! Пашка Дубок! Он всё знает! В милицию мы, бабуль!

– Стой! Зачем?

– Я скоро!..

И убежали оба.

Тайны за семью печатями

Дворцовые палаты обязывают, и хотя на совещаниях у Игорушкина Ковшов и Шаламов давно уже не испытывали былого трепета, присутствие самого прокурора республики, да ещё совершенно неведомого, далёкого от их сознания высокого духовного начальства, заставило обоих испытать нелучшие минуты в их жизни.

Особенно мучительным и тревожным был старт.

Шаламов, войдя вслед за Ковшовым в кабинет, совсем потерялся, заметив жёсткую маску на лице Кравцова.

– Ну, сущий Рамзес! – шепнул он Даниле, попятился, затоптался в дверях, начал подыскивать стул у стены подальше.

– Ты чего? Пошли! – потащил его Ковшов за собой к столу, где уже восседали все.