Плаха да колокола

– Не калека, случаем? – поморщился Странников. – У меня, брат, подбор! Требования к кадрам.

– Свой в доску! – улыбнулся Турин. – Бывший боец интернациональной бригады. Он у меня в шикарном кабаке тише воды ниже травы, вынюхивает, что на самом дне делается.

– К себе что не берёшь?

– На особом положении.

– Ну, надеюсь, не африканец? А то мои бабы разбегутся.

– Китаец. Но у него давно русская фамилия и по-нашему шпарит – не отличить.

– Ну, не знаю…

– Им с Ковригиным вместе легче будет, – упрашивал Турин.

– Опять ты за свой жаргон. Не переделать тебя, Турин.

– Я постараюсь, Василий Петрович. И передайте товарищу Задову, билетики его жду с нетерпением.

– Погоди, Василий Евлампиевич, – доверительно обратился секретарь к Турину, глаза отвел, чувствовалось, что неприятный разговор затеял напоследок, – задержись… Я тут, заинтересовавшись твоей персоной, поручил заворготделом товарищу Мейнцу подобрать материалы… Так сказать, в биографии твоей покопаться…

Турин застыл, не мигая.

– Ты не обижайся, будто не доверяю тебе или подозреваю в чём-то. Есть у моего Мейнца возможность, не привлекая, так сказать, чужих глаз… В общем, понимаешь… Помнишь разговор наш про опыт некоего француза воров в уголовном сыске использовать для бо?льшего, так сказать, успеха? Кто тебя надоумил про то?

Турин хмыкнул зло, расплылся в деланной хитровато-легкомысленной улыбке:

– Машину же обмывали, Василий Петрович.

– Ты меня за лоха не держи! – грубо одёрнул его Странников. – Раз спрашиваю, значит, заинтересовался я не просто так.

– Ваш Мейнц давно уже принюхивается к розыскному отделу. Особенно как Легкодимовым там запахло. Не там контру ищет, а не знает – подскажу.

– Отвечать будешь?

– Кто же вас интересует конкретно, товарищ секретарь губкома? – задиристо, но стараясь сдерживаться, пробурчал Турин. – Каторжник Эжен Видок, на котором клейма негде ставить было, когда в 1810 году сам он заявился в полицейскую префектуру Парижа и, проклиная прошлую жизнь, предложил способ избавить город от кишащих уголовников? Так он умер давно.

– Юродствуешь? – У Странникова налилось лицо краской.