По следу Каина

– Зажмурь глаза-то, – Семиножкина слегка подтолкнула соседку, щёлкнула выключателем и большая люстра засияла, запылала над потолком.

Всё вокруг слепило и горело золотым сиянием.

– Свят! Свят! Свят! – охнула старушка. – Я и в храме Божьем такого редко видывала.

– Его коллекция, – вдова поискала глазами, где бы присесть, ноги явно отказывались ей служить. – Кроме картин и икон, он здесь и не держал ничего. Я ему и то, и другое намекала, про шкафы да стол со стульями. Не часто, но захаживали к нему гости из таких же, как они с Аркадием Викентьевичем… коллекционеры.

Не посадить, не угостить. А ему всё нипочём. Твердит, бывало: вечное и святое, что здесь собрано, требует, чтобы перед ним на ногах, а уж если не держат ноги, то наземь и головой об пол.

– Да что же это, матушка? Это ж не храм! Грех, наверное, дома держать такое?

– Не знаю, Никитична. Ничего не знаю.

– Что же теперь делать с этим будешь, Серафимушка?

– У меня сейчас другая боль. Завтра хоронить надо Дмитрия Филаретыча, завтра…

Вдруг вдова замерла, наткнувшись на стул у одной из стен, и замолчала, испуганно его озирая:

– А это откуда?

– Ты про что, матушка? – перепугалась и соседка.

– Стул тут не должен быть, – побелевшими губами проговорила вдова. – У нас стулья на кухне. Ты принесла, Никитична?

– Да как же я, матушка? – закатила глаза старушка. – Я милиционеру тому дверку сюда в зал открыла, он голову просунул, огляделся и назад. А что? Пропало что, Серафимушка? Может, сама внесла, а после и не вспомнишь?

– Не знаю, – осторожно сделала шаг к стулу вдова.

 – Может, и забыла я. Тут и следователь бывал, когда осмотр Дмитрия Филаретыча приезжал делать… Но ему стул без надобности. Он на кухне протокол писал.

– А это что? – подняла руку старушка и прижалась к Семиножкиной.

Висевшая над стулом большая картина с изображением распятого Иисуса Христа, перекосившаяся, явно сдвинутая со своего места, обнажила край металлического ящика, искусно вделанного в стену.

– Что это у вас за Спасителем, Серафима? – затряслась от страха соседка, теряя голос и переходя на шёпот.

 – Никак здесь и шарил ночной ворюга.

Семиножкина ни жива ни мертва оперлась рукой на стену, пальцы её невольно коснулись железной крышки, и она сползла на колени, лишившись чувств.

Глава XIII

На кладбище, будь ты сам сторож или совсем отчаянный человек, если не конченный безумец, особо не поспишь. Как ни бодрись, а жутко. И мысли, конечно, допекают. Разные.