Наган и плаха

После того как промелькнул Бахчисарай[9 - Городок в Крыму с богатым и историческим прошлым; здесь сохранился дворец легендарного хана Гирея, знаменитый Фонтан слёз, воспетый А. Мицкевичем и А. Пушкиным.], ушлая подружка не выдержала, метнула на неё острый взгляд:

– Что с тобой, Марго? Испугалась?

– Сама не знаю…

– Передумала?

– Что?

– Не поздно ли?

– Не боись за меня, подруга, – оторвавшись от своих мыслей, спохватилась Серафима. – Назад ходу нет.

– Гляди, – рассудила та по-своему и, нагнувшись к зеркальцу, что не выпускала из рук, подправила выбившийся белокурый локон.

 – Ханский дворец только что проехали, а сосед наш по купе, Никанор Иванович, знаешь что вчерась калякал про султана тутошнего?

– Слушай больше своего грымзу! – презрительно хмыкнула Серафима. – Не совратил ещё с собой в санаторий?

Она не одобряла фривольного романчика, который проворная подруга успела завести с пожилым ловеласом, ехавшим в соседнем купе.

– Заарканит тебя обещаниями поклонник, – Серафима шутливо ткнула пальцем в пышную грудь подруги.

 – Не устоишь. Султана-то из какой сказки приплёл? Смотри у меня, Глашка! Про Екатерину тебе зубоскалил? Как хан Гирей, не соблазнив нашу императрицу, своим невольницам головы рубил за то, что ублажить его не могли?

– Подслушивала! Как есть подслушивала! – ахнула подружка и, отвернувшись, напыжилась, сердито поводя плечиками.

– Его вздохи страстные за версту слышны, – рассмеялась Серафима. – Дурит тебе голову.

– А ну его! – махнула та рукой. – Моря не дождусь. Так и вижу себя в гамаке, словно королева. До смерти хочется по песочку морскому босоногой пробежаться, устроить загорающим пузанам встряску. Вот глазища повыворачат! А больше и нет желаний.

– Там, где будем, вряд ли песок найдётся.

– А тебе откель знать? – опешила женщина. – К морю же едем?

– К морю, только, говорят, камни там, галька… На-ка вот почитай лучше это, приучайся к курортным правилам. Отдыхающие там по берегу гуляют, а не купаются, дамы под зонтиком с книжкой стихов в ручке и с собачкой на поводке, мужчины – с трубками и дым коромыслом вверх, – она сунула подруге небольшую книжицу в розовом переплёте с надписью «Стихотворения о Прекрасной Даме».

– Вот ещё! – оттолкнула её руку Аглая. – На книжке твоей четырнадцатый год значится. Нравы разрисованы ещё при царе Николашке. Другие теперь времена!

– Это сам Блок, глупая, – пыталась её урезонить Серафима.