Одиночество

Одиночество

Вячеслав Анатольевич Егоров

Что есть жизнь? А что есть жажда жизни – чужой жизни. Сколько больной разум рождает желаний? А боль всего мира? Что рождает оно? Кровавую жатву начал бог рожденный желанием больного мира. Содержит нецензурную брань.

– Да ябала одна.

– Что за хрень еще, – спросил небритый тип.

– Да типа шевертни просто.

– Что это значит, – начал злиться небритый. – Говори нормально.

– Я и говорю сыва пулдар ачасем, абба смоки бониэм.

– А-а, – протянул небритый.

– Типа музыкант, лидер-баянист я.

– А че могешь? – спросил второй бугай.

– Досконально.

– Чего анально? – снова набычился небритый.

– В смысле оригинально и оптимально.

– Эй, малец, – проклюнулся главарь. – Ты это не шути так.

– А может, – сально прищурился второй бугай. – Ты из разноцветных?

–Э-э я большевик!

–Лады большевик,– главарь перевёл взгляд на второго бугая. – А научить можешь? Его… – кивнул в сторону бугая головой. –Для маскировки.

– Ну, если за скомороха то могу. На кожаной флейте.

– А такие бывают разве. – удивлению второго бугая было неподдельным.

–Ага, у меня как раз собой есть.

Небритый что-то неладное уловил в интонациях последних слов и вновь набычился. Чуйка у него будь здоров. Глядя на него и главарь что-то заподозрил. Они переглянулись и по их нахмуренным взглядам, стало понятно, что они разгадали нехитрую игру.

– Так что, – начал свою партию главарь. – Комсомолец говоришь.

– А да-а. Сыксыгайна урхамах.

Главарь посмотрел на небритого, передав ему эстафету разговора.

– Урка Макс, – вклинился в разговор второй бугай. – Я знаю его. На Юргамыжском на малолетке в девяносто пятом год корешились.

Главарь с досады поморщился. Товарищ их все дорогу делился своими вспоминания, и надоел хуже горькой редьки, а география его посадки была обширна – весь бывший Союз.

– Кто сыкло? – переиначил непонятное для себя слово небритый. – Комсомолец фильтруй базар.

– Урка Макс сыкло? – вновь вклинился второй бугай, вызвав при этом злость главаря. Тупость кореша стало его доставать, но сделать с этим он ничего не мог. Дрался тот нереально, реакция и скорость у него были запредельными. Главарь сам видел как бугай в легкую, будучи в наручниках разоружил усиленный конвой вооруженный автоматами. Крови было немерено, а сам кореш при этом был невозмутим как памятник. Так его и прозвали – Истукан.