Самая светлая ночь

Ночь плыла еще далеко, но день уже был испепелен закатом до цвета черной золы; воздух был пряно-янтарным, в нем витала приторная свежесть тления и увядания, а земля нежилась в прохладе ветра, пробегавшего по ее теплому лиственному одеялу. Улицы еще были оживлены, по ним бродили вечные одноликие прохожие, как будто бы жизнь их протекала по кругу в бесконечных переулках, и лабиринты их были комнатами одного большого дома.

Джаред все шел, ведомый предчувствием, и полагался лишь на него. И вот уже тени начинали сгущаться над его головой, но, пока воздух оставался прозрачным, он неуклонно двигался вперед.

Джаред стал рассматривать собравшихся с приличного расстояния, оставаясь вне досягаемости взглядов. Необъяснимое предчувствие не позволяло ему сдвинуться с места, и он застыл в ожидании, ощущая, как невидимые нити крепко стягивают линии его вен.

Он неотрывно следил за перемещающейся толпой, и терпение его, в конце концов, было оправдано: спустя какое-то время у ворот дома остановился кэб, из которого вышла, пытаясь тут же слиться с толпой, Джина, и ее с трудом можно было узнать в аккуратном светлом платье и с тонкими локонами, собранными на затылке. Она предстала в сопровождении послушно следовавшего за ней джентльмена, чье лицо и темные, тяжело рассыпавшиеся по плечам волосы, и высокая фигура пробудили в Джареде тонкие нити воспоминаний.

Он стоял неподвижно и не верил, что может шевелиться. Странные порывы и желания точили его изнутри, срезали пласты души тонкими лезвиями, и что-то вытягивало из него всю кровь, все жизненные силы. Непобедимое всепоглощающее ощущение наполненности – оно разрывало его грудь, и сердце кровоточило, но билось так громко, что казалось, его бой слышно на другом конце улицы.

Джаред был потерян и необыкновенно одинок в своих страданиях, так, что едва ли мог дышать. Но он неумолимо двигался к пропасти и ослабевал, наблюдая за Джиной, решительно продвигавшейся между людьми вместе с сопровождавшим ее мужчиной. Наконец, он выдохнул шумно и тяжело, с болью, неугомонно терзавшей его, но более всего – с тоской. Наблюдая за Джиной издалека, он чувствовал, что несчастен, как никогда в жизни.