Самая светлая ночь

Дориан добрался до столовой и встал в дверях, разглядывая на стене напротив свою недавнюю фреску. Ему вдруг стало спокойно от того, что он нашел ее идеальной. Он помнил, с каким вдохновением он писал ее, вкладывая душу самой райской природы в каждый мазок, как боялся нарушить гармонию и величие непостижимого чуда. Он трепетал от восторга, расписывая цветы и деревья, налитые золотом и чернотой. Он поклонялся красоте, которую создал своими руками и мыслью. Как и кровавый портрет на полу гостиной того отдаленного поместья.

– Мистер МакФарленд! – откуда-то вдруг совершенно неожиданно перед ним оказалось лицо Клариссы. Она была болезненно бледна, изнурена, и тяжело, быстро дышала. Дориан чувствовал, как быстро бьется ее сердце.

– Я работал всю ночь. – прошептал Дориан, ощущая иглы голода в желудке и тошноту. – Я устал и просто умираю, как хочу есть…

– Проходите! Стол давно накрыт. – Кларисса холодной влажной рукой дотронулась до пальцев Дориана, но быстро отдернула руку, жестом приглашая его проследовать в столовую.

Джонатан медленно вошел в столовую и сел напротив Клариссы, задумчиво рассматривающей лицо его болезненно бледного друга. Она поражала его своей совершенно нечеловеческой красотой: сплетенная из света и снега, с бледными волосами и ресницами, с кожей, лишенной краски, в белоснежном платье, с тонкими руками и длинными пальцами. Лицо ее скрывалось за маской белизны, но совершенно ясна оставалась его красота. В сумеречном холоде осенних дней Кларисса казалась лучом солнца, пробившимся сквозь тучи.

Он глядел на нее, не отрываясь, и в глазах его все становилось ярче, он мог различить даже малейшее пятнышко тени на ее белоснежном плече, он замечал таинственные изгибы ее побледневших губ. Он не мог заставить себя оторваться. Едва ли чувство схожее с этим когда-либо тревожило его сердце. И он готов был убить его в себе, разорвать на части, но отрицать было выше его сил.

После ланча, оставив Клариссу в гостиной, Джонатан и Дориан поднялись обратно на свой чердак, чтобы обсудить недавние события.

Джонатан уселся в кресло, закуривая сигарету, и долго глядел в темные глаза художника. На губах его показалась нервная нессиметричная улыбка, от которой ничто и никогда не смогло бы избавить его экзотичное лицо, но быстро сошла, сменившись беспокойством.