Палачи и проходимцы времен аншлюса

Статью автор написал в возвышенно-трагическом ключе:

«Синделар следовал за городом, чьим ребёнком и чьей гордостью он был, до самой смерти. Они настолько неразрывно были связаны друг с другом, что даже были убиты вместе».

В другой вырезке, в статье из «Fu?ballbote», отмечалось в той же тональности:

«Кажется горькой иронией, что этот австриец, горячо любивший свою родину и с трудом переживший её растворение в нацистской Германии, заплатил столь высокую цену – в глазах некоторых – за оскорбление фашизма».

Да, его здесь любили, подумал Уве…

Без стука открылась дверь и в прихожую ввалился Шалль.

– Ты еще не готов, дружище? Пора ехать! Негоже хозяину, то есть мне, болтаться в городе, когда вечеринка в доме, – сказал он со смехом.-Супруга не простит! Поехали, – нас ждет айсбайн и Блауфранкиш! Э, да ты не знаешь, что это за вино…

Глава четвертая

«Итальянец» Василий Валерьяныч, в том же широком плаще с квадратными пуговицами неслышно прошел по дорожке вагона.

В вагоне витало мягкое тепло.

Здесь сияла латунь, мерцало лакированное дерево, мягкие подушки и зеркала создавали непривычный комфорт, – и Василий Валерьянович с содроганием вспомнил отечественный транспорт, в котором ему пришлось поездить в его хлопотливом прошлом.

Он повернул голову к окнам, где мимо проплывала аккуратная, чистая Австрия, и ему пришло в голову, что для того, чтобы никогда не возвращаться в домашний, коммунистический рай, он готов на все.

Он за все заплатил. Что-то уступаешь, становишься другим, – но в результате получаешь нечто другое, тоже ценное. Власть, например. Возможность управлять жизнями людей.

Нечто от Бога.

Все равно, как называть жизнь, сказал он себе, замедляя шаг возле двери купе номер семь. Главное, – уметь жить.

Василий Валерьяныч приложил ухо к матовой поверхности двери, прислушался. Но деньги за билеты стоили дорого не зря, – здесь все было солидно, качественно, и он не услышал ни звука, и улыбнулся, и сделал еще два шага, и открыл дверь в купе номер 6.

У Джемини было сосредоточенное, словно вытесанное из камня лицо, лампа оттеняла идеальные черты. Рядом сидел молодой стенографист, аккуратную короткую прическу стягивали большие эбонитовые наушники. Сотрудник покрывал лист большого блокнота своими каракулями.

– Болтают? – еле слышно спросил Василий Валерьяныч, хотя извне сквозь мягкий стук колес и скрип вагона его вряд ли кто мог услышать.

Оба кивнули.