Шесть дней

Фанагорийцы были неудержимы, и враг побежал!

– Тимирязев, друг мой! Турок прогибается! – Услышал я совсем рядом и с радостью узнал голос Байковского. Мой товарищ с ног до головы был перепачкан грязью и кровью. Но лицо его сияло от удовлетворения. Он обернулся и закричал, указывая рукой на ворота. – Как я и говорил! Вечером, сегодня вечером ужинаем в крепости! А смерть со своей дуэлью пусть идет ко всем чертям! Она проиграла, костлявая стерва!

Только я собрался подтвердить его слова, как в нескольких шагах от нас упала граната.

Взрыв – и грязь с осколками камня полетела во все стороны. Байковский упал, я присел на колени. Мимо пробежали несколько гренадер.

– Ты жив? – поднимая голову, окликнул я друга.

– Да, черт возьми!

Байковский лежал на спине, держась за бок. Лицо его исказила гримаса боли.

– Гранаты! Сволочи! – простонал он. – Не могут драться, решили забросать гранатами?

Я подбежал к другу, впопыхах стал расстегивать на нем грязный мундир с рубашкой, чтобы осмотреть рану.

Руки не слушались, дрожали, а в голову упорно лезла глупая мысль: «Неужели простая игра в карты и необдуманный разговор могут стоить жизни?!»

– Тимирязев, все в порядке, друг! – Байковский пересилил себя и улыбнулся. Бодрости духа ему не занимать! – Царапина, не больше!

Мне, наконец, удалось распахнуть мундир. На боку друга красовался огромный кровоподтек. Не царапина, но жить будет!

– Ты родился в рубашке, – с облегчением вздохнул я.

– Не в ней дело, Тимирязев, – Байковский попытался приподняться.

 – Цыганка, помнишь? Меня убьет русский человек, не какой-то проклятый турок. Так что смерть сегодня проиграет! Ей меня не одолеть.

Неожиданно рядом остановился великан гренадер. Он взглянул на нас и, не успел я сказать и слова, с силой вонзил в грудь Байковскому штык.

– Сапоги, Ваше благородие! – заорал он мне в ухо, перекрикивая взрывы гранат. – Они, нехристи, все прячут в сапогах! Там и ищите!

Вырвал оружие и побежал к воротам, оставив меня рядом с умирающим «нехристем».

Разорвавшаяся недалеко граната вывела из оцепенения. Я кинулся осматривать рану.

На этот раз все было намного серьезней. Кровь лилась из пробитой груди Байковского, пузырилась, а воздух со свистом вылетал из раны при каждом тяжелом вздохе друга.

– Ах, стервец! Он спутал меня с турком! – попытался засмеяться Байковский. – Ну надо же!

– Рана неглубока, выживешь! – уверенности в моем голосе не было и в помине. И мой товарищ услышал это.