Плёнка. История фантастической алчности

– Читали последний отчёт, профессор? Знания – сила.

– Нет, не успел. Наверное, он сгорел при пожаре. Но все предыдущие отчёты я читал и храню их копии. Бумажные оригиналы отправляются на шредер. Вся отчётность тут, со мной.

– Не беда. Я помню доклад до буковки. Грамотность лучшее вложение капитала.

– Рассказывай, только коротко. Без этой твоей византийской витиеватости.

– Показывать изображение на поверхности плёнка может.

– Это давно известно. – профессор потрогал нос. – Многократно повторено.

– Показывать изображение над поверхностью плёнка может.

– Да что ты! – изумился Керамо. – Можешь показывать объёмное изображение? А как стабильно? —

– Новое свойство это. Пока трёхмерной графики кратковременна стабильность. —

– Вот так новость! Это же переворот в науке! Что же ты раньше молчал, кисель? Ведь получи мы стабильное изображение, получи патент и сообщи научной общественности – да нам никакая полиция не страшна. А вместе с ней и любой институт с любой службой безопасности.

Трёхмерный объём! Какая будет реклама, кино, театр! Это революция! —

Профессор размахивал руками и бегал по комнатёнке.

– И вот вместо энергичных работ и результативных опытов мы вынуждены сидеть тут, как в ловушке! Как волк в капкане!

– Извинений требую немедленно. – пропищал Игнатий.

– Ах, да! Прости меня, сын неба, за некорректное именование… молчу… Мне встать на колени?

– Приняты извинения. Но если впредь кормилец и создатель себе обзываться позволит…

– Понял, понял! Перед всем сообществом плёнок обещаю следить за словами.

Но что ты думаешь, сын неба, о сложившейся ситуации?

– Осмотреть оазис предлагаю. – молвил Игнатий. – Найдётся ещё что-то интересное вдруг, кроме родника?

– Да я тут сто раз всё осмотривал! – воскликнул Керамо.

– Местность токами хотел бы прочувствовать я. Много Солнца тут, сказано. Обойдусь пока им для питания. Прилив сил отмечаю. Видимо, от стресса.

Профессор согласился на прогулку. Заняться всё равно было нечем.

Он перегрузил Игнатия в прозрачный мешочек и вышел из домика. На открытом пространстве Игнатий завертелся в своём пластиковом транспорте. Он ворочался до тех пор, пока не нашёл удобное положение блинчика, сложенного вдвое.

– Неси меня к роднику сначала, кормилец, – сказал Игнатий внезапным баритоном. Похоже, вместе с солнечным светом, которого ему недоставало в лаборатории, к нему вернулся и обычный его голос, и обычный гонор.