В Бобровке все спокойно (Шпулечник-3)

– Бороны на место положи, чтобы мамка твоя полоумная зря не волновалась.

– Сделаю.

– Я ужас, летящий на крыльях ночи! – вдруг вновь воздел руки на крыльце папаша. – Я борона под вашими колесами! Я – Черный плащ!

Так, с поднятыми руками он и прошлепал в дом, где вновь влетел ногой в многострадальное ведро.

– Витя, ты комель проклятый, аншпуг тебе в задницу, – раненой медведицей заревела мать. – Что бы ты сдох, коростовик!!! Ни днем, ни ночью покоя от тебя, тросомота, нет! Господи, хоть бы скорее тебя в дурдом посадили!!!

– Молчи, ламехуза! Саму в дурдом скоро оправлю! – папаша пнул ведро на веранду, едва не зашибив меня.

– Ты же сам это ведро приволок с кухни, дурень беспамятный, королюб-шевелюжник!

– Могла бы убрать из-под ног, пока муж на подвиги ходил!

– Мне на работу завтра, а ты со своими причудами спать не даешь! По тебе дурдом уже не плачет, а просто рыдает!!! Голосит просто!!!

– То-то и оно, что подвиги совершать, это не по дискотекам ночами таскаться!

– Я только на дискотеках и чувствую себя человеком! Только там от этого дурдома отдыхаю!

– Ничего, – зловещим голосом пообещал отец.

Плюхнулся в кресло, швырнул ружье на стол и закурил. Покурив, швырнул окурок за холодильник.

– Я – Черный плащ! – внезапно вскочив грузным пинг-понговским мячиком, истошно заверещал он и начал долбить себя в грудь как Кинг-Конг. – Победитель темных сил – Черный плащ!

И это говорил матерый пройдоха, аферист и мошенник!!!

Мы тогда жили в деревне Варенкино, где отец устроился управляющим птицеводческой фермой и выжидал случая что-нибудь с этой фермы поиметь, а мать уже привычно работала бухгалтером и своего тоже старалась не упустить.

– Валь, – заявил отец воскресным утром, щедро приложившись к бутылке с самогоном, – я гений!

– Опять? – вздохнула мать. – Не вздумай больше никаких яблок покупать! Гений он!

– Яблоки – пройденный этап, – отмахнулся отец, – надо глобальнее мыслить, с людями надо помягше, а на вопросы, как говорится, смотреть ширше и углубже.

– Понесло, – мать с осуждением покачала головой. – Не умеешь ты пить, Витя.

– Все я умею! – отец хлопнул по столу кулаком. – Я пью, да дело разумею, не то, что некоторые.

– Это кто, например? – глаза матери по-змеиному сузились, а рука привычно потянулась к сковородке, которую Пашка вымакивал хлебом от жира, оставшегося от съеденной отцом яичницы на сале.