Кукушкины слезки

– А? Что?

– Бомбу сторожить ты ребенка оставил?

– Что значит ребенка? Это будущий воин! Я оставил его выполнять ответственное задание – предотвратить взрыв. Как говорится, в жизни всегда есть место подвигу!

– Ты совсем ополоумел? А если бы она взорвалась?

– Не взорвалась же.

– А что же ты сам не остался сторожить? Подвиг совершать?

– Кать, ты думай, что мелешь, – обиделся отец. – Сравнила тоже. Детей можно десяток нарожать, а я один! Да и как я мог в такую тяжкую минуту оставить совхоз на произвол судьбы? А если бы что-то случилось?

– Туебень ты бесчувственный!

– Сама посуди, если бы Виталик в милицию позвонил про бомбу, то кто бы ему поверил? И вообще, я не позволю делать из ребенка кисейную барышню! Я его научу страну защищать! Он воин, который всегда должен быть готов отдать жизнь Родине!

– Витя, а сам ты чего не готов был жизнь отдать? – ехидно, как ехидна, спросила мать.

– Катерина, у каждого свой фронт и партии виднее, кто и где должен жизнь отдавать!

– Скотина ты и лежебока!

– Сама ты скотина! А я государственный деятель! Меня партия тут поставила! Не мешай смотреть!

– Да, дела-а-а-а, – протянул лейтенант.

Ночная трасса бежала навстречу в свете фар. Деревья лесопосадок, наплывающие темной волной. В зыбких отсветах фар и не поймешь: то березка иль осина. Пунктир прерывистой разметки, бьющий сквозь глаза в цепенеющий мозг и подстраивающий под свой ритм сердца. Время от времени по сторонам мелькали скособоченные, замызганные покосившиеся деревянные домишки, подслеповато глядящие из-под резных наличников, которые, как казалось, помнили еще Наполеона.

– Давайте заночуем, – сказал Андрей Иванович, – а то Игорь уже носом клюет.

– Я могу подменить его, – зевнул Володя.

– Не надо. Спешить некуда. Лучше выспаться.

– Тише едешь, дальше будешь, – высказался Виталий. – Давненько я не ночевал в машине.

– Все лучше, чем в чистом поле, – сказал лейтенант.

Игорь съехал на обочину и заглушил мотор.

V

Липовый парок был чудо как хорош. Александр Степанович Филатов с наслаждением фыркал, будто сытый тюлень в марте, и ожесточенно хлестал себя двумя вениками: березовый в левой руке, дубовый – в правой. Но всему рано или поздно приходит конец, даже блаженству.