Месть пожирает звезды

Большим пальцем он откинул полоску предохранителя на своем устройстве и коснулся пальцем кнопки.

– Энрико, не надо… – бессильно всхлипнула Агнесса.

– Энрико убили, – мертвым голосом ответил Роджер и вдавил кнопку.

Пятеро пассажиров капсулы округлившимися глазами смотрели на панорамный экран, дававший вид на планету.

Вроде бы и не произошло ничего. Только засверкали по синеватой поверхности мелкие-мелкие искорки, веселые, словно огоньки новогодней елки.

А после, в одно мгновение, планета поменяла цвет.

Никто не произнес больше ни слова.

Толстяк втянул голову в плечи, и уставился в пол. Солдаты делали вид, что осматривают оружие. Агнесса сидела на полу капсулы, обхватив голову руками.

И только Роджер продолжал смотреть на жутко изменившуюся планету, словно загипнотизированный этой волшебной переменой…

…Вскоре пискнул динамик, и робот доложил о стыковке.

Дверца с шипением выскочила из пазов и с лязгом грохнулась на решетчатый пол.

У дверей стояли двое бородатых мужиков самого угрюмого вида.

– Принимай пассажиров, – стараясь говорить бодрее, произнес Роджер.

Солдаты вытолкали пленников на территорию чужого корабля.

Здесь было не намного просторнее, чем в капсуле. До потолка громоздились ящики и штабеля пластиковых мешков. Роджер не был уверен в надежности этих бородачей с темным прошлым и еще более темным будущим, но другого плана у него не было.

– Доставите их туда, куда было сказано. Вот вторая половина денег… – Роджер сунул одному из мужиков увесистый сверток.

– Как договорились, – пожал плечами мужик, – Все сделаем. Слышали, что с Минервой произошло? Только что по радио передали…

– Да, – коротко ответил Роджер. – Слышали.

– Есть ведь бог на свете, – сказал бородач, – Мы только вчера оттуда…

– Мои поздравления, – сказал Роджер.

Он подошел к Агнессе, взял ее за безвольные руки и вложил в них свернутый флаг.

– Возьми на память, – сказал Роджер, – Где бы я ни был, я всегда буду помнить о тебе. Я больше никогда не причиню тебе ничего плохого.

Агнесса подняла на него взгляд покрасневших глаз. Теперь в этих глазах отчетливо читалось, то, что никак не мог понять Роджер.

Презрение.

Это было страшно.