Восход заплутавшего солнца

Лицо еще помнило тот жар, а губы… губы, казалось, высохли и потрескались. Крики боевых птиц преследовали его, а перед глазами вновь умирал последний полководец. Огромный, в доспехе цвета розового золота, великан заживо горел. Тело пронзили массивные, словно стволы деревьев, копья, он поднимал свою слоновью голову и кричал от мучительной боли. Не боли тела, хотя она и приносила страдания. Его терзала боль утраты. Утраты мира, который Гааниш'ма любил больше себя самого. Потери друзей, близких, всех, кто пришел сюда по его велению.

Горел Двуглавый. Он более не мог возжигать небо и, обессиленный, запылал сам. С простертыми в выси руками, с лицами, исполненными решимости умер он. Сгорели его одежды, а кожа, ранее светившаяся тускло–багряным, наливалась угольно–черным…

Заснул вечным сном Златоликий. Трижды трубил он в рог и никто не явился на зов, лишь рухнула в океан луна, меньшая из двух, а твердь лихорадочно тряслась.

И когда оставшиеся, едва стоя на ногах, обменялись прощальными взглядами, появились нирримы.

Небо заполонили их птицы, небольшие хищные ястребы, а затем и гигантские золотые орлы, с грохотом крыльев возникавшие один за одним.

Последними пришли Близнецы. Стройные и поджарые, с бледными осунувшимися лицами, они не были бойцами. Добраться до стрелы и погасить ею солнце, вот их удел. Увидеть солнце так близко…

Наконец, пал последний защитник.

Так было предначертано множество столетий назад. Он вглядывался в рушащийся город, стараясь запомнить каждый дом, каждый камень.

Там, в океане межрождений, очень важно помнить.

Помнить… Помнить что? Он вновь закричал. От боли и утраты.

Бодуэн обмер. Это был его крик боли.

– Папа Александр[26 - Папа Александр, покончивший с Фридрихом, и новая игрушка. Александр III и учиненный им Орден Алкантары. О Фридрихе стоит сказать больше. Истории противостояния его с папой сходны. Разве что на месте Ломбардской лиги нерушимый Рим. Итог тот же. Устранение конкурирующих антипап, полное усмирение Фридриха.]… – визгливый магистр возвратил его назад.

Рука непроизвольно коснулась того места груди, где переставало биться сердце, пробитое копьем. Ничего. Ни копья, ни следа раны, ни… жжение, такое сильное, что прожигало до затылка и висков, ударило его, сжало горло, сдавило и сломало гортань. Вновь взметнулась рука, но теперь в каком–то защитном жесте, с широко раскрытой ладонью. Замолчал опешивший магистр.

– В Риме, – король решил перехватить инициативу, едва смог заговорить.