Идиосинкразия

Да, вновь. Да, отрицал, притворялся больным, почти умер притворяясь негожим занемогшим непотребством. Лжец. Вру самому себе да так искусно, словно получаю за это денежку и льготы. Я посидел в поддержке кресла какую-то часть часа и ушёл на работу в идеальной клетчатой рубашке под изумительным шерстяным пиджаком. Ушёл и закрыл дверь на верхний замок, узкий как щель между голосовыми связками.

Выдох.

Может быть мне сбежать? Может быть тогда мне станет легче? Сбежать от пасмурного лета, такая задача. Сбежать в осень-фейерверк за далёкими облаками.

Устал греться в здешнем лете, хочу греться в чужой осени. Греть ладонью холодный бокал. Проверять холодность воды тёплой ладонью. Смотреть на остывающее солнце. Я перелётный человек. Не могу остаться. Мне нужно увидеть то, другое. Но по пути туда придётся увидеть несовершенства людей, запертых в алюминиевый мяч, что пнула бесовская сила в минус сорок над облаками. Снова туда, где море огней. С моей взращенной пасмурной летней тоской. Я полон, мне пора выплеснуть её в чашу далёкого осеннего моря. С моей системой внутреннего обращения ненависти к людям. С моими сенсорами культурной дистанции, с аллергий на курящих и плюющих. Увидеть снова этот мяч изнутри. Ступеньку под крайним сидением, которой никто не пользуется чтобы удобнее было класть чемодан на верхнюю полку. Приклеенное зеркало, что не ловит ничей взгляд, хотя так удобно снизу посмотреть не осталось ли что-то на дне полки, не выпала ли ерунда из чемодана. Надпись брайлем на уровне моего лба, вероятно предупреждающая прозорливо шарящего по салону слепого о ступеньке или зеркальце. Детей, перелезающих через ряды спинок от одних родичей к другим, мешающие всем, кто имеет дело для внутреннего размышления. Каждый раз они вот-вот собираются упасть или застрять ногой между кресел, но вездесущая бесовская сила удерживает их. Они нужны ей чтобы через годы гадить у моей калитки. Спасательный жилет, что якобы находится под каждым, но сколько не шевели рукой под сидением, никак он не нащупывается. Перетянутая кожа на лицах пассажирок. Она даже загорает иначе. Там куда стянута она темнее, светлее, где её распрямили. Томатный сок умирающий первым. Даже если салон полон чужих диатезных детей, томатный закончится первым. А ведь это даже не сок. Это причастие всякого верующего одновременно в реактивный двигатель и в небесную твердь. И на границе этих суеверий, где пессимизм встречается с верой в чудо, люди пьют томатный сок, как кровезаменитель самоубившегося бога.