Бабушкин внук и его братья

Даже никакого замирания не почувствовал. Вернее, почувствовал, но уже после, когда прыгнул на пол.

Прыгнул – и опять увидел Ивкины глаза, большущие и со слезами. Ивка был без шапки, и волосы его, светлые и легкие, были странно приподняты. Наверно, про это и говорят “встали дыбом”.

Ивка вцепился в мой рукав и шепотом сказал:

– Ты больше никогда… Ладно?

– Ладно, – пообещал я, чтобы он не заплакал.

– Ну, ты герой, – выдохнул Семка.

Я сказал:

– Герой – это когда боишься и все равно идешь, назло страху.

Семка и Вовчик замигали, обдумывая такую мысль.

– Давайте скинем вниз эту доску, – насупленно предложил Ивка.

– Грохот будет, взрослые прибегут, – рассудил Вовчик.

– Ивка, не бойся, я правда больше не буду, – снова пообещал я.

Но теперь я знал, что нарушу обещание. Меня толкала ненависть и… радость. Сейчас ты добегаешься, Лыкунчик!

Я взлетел по лестничным пролетам на седьмой этаж. Лыкунчик не отставал. И я понял – не отстанет. Обогнуть шахту было нельзя: слева мятая арматурная сетка, справа нагромождение лесов.

Я проскочил доску с лету, в один миг. И сразу обернулся, замер.

Да, Лыкунчик не остановился. Азарт, видать, был сильнее ума. Или он просто не понял сгоряча, над ч е м этот мостик. Лыкунчик вскочил на доску – и за мной. Но… то ли доска прогнулась чересчур (он был тяжелее меня), то ли он как бы ударился о мой встречный взгляд. Замер посреди доски. Покачнулся и встал очень-очень прямо. И смотрел на меня во-от такими глазищами.

А я упирался каблуком в конец доски.

Видимо, кто-то недавно двигал ее – конец, что лежал на кирпичах, был совсем короткий, сантиметров пять от края. И не надо никакого автомата. Чуть нажал – и…

Никто не заподозрит меня. Я убегал, а он гнался! Я проскочил по доске, а он не сумел! Ни один человек не подумает, что я виноват, когда его, Лыкунчика, подберут внизу на груде битых кирпичей.

Я смотрел на него неотрывно. Он все сразу понял.

“Что, Лыкунчик, не хочется падать, да? А может, ты надеешься, что это не насмерть? Не надейся, здесь двадцать метров…”

Да, ровно двадцать.

Небо в оконных проемах было уже синее, весеннее. И солнце яркое-яркое. Но это было не его, не Лыкунчика, небо и солнце. Его была только черная квадратная глубина над доской.

Лыкунчик беззвучно заплакал.