Бабушкин внук и его братья

Я просто его по уху стукнул. Если честно говорить, то с перепугу…

– Ну, ничего. Может, дома не заметили, что нос распухший…

– А если заметили?

– Тогда хуже. Его в такой строгости держат. Как двойка или запись в дневнике, он боится домой идти… Да ты не переживай. Он же сам виноват.

«Я и не переживаю», – сказал я себе. И стал смотреть в другую от Вячика Вальдштейна сторону. В открытое окно. Там были тонкие сосны и безоблачное небо. И летнее тепло. Только тепло это сегодня пахло горьковатым дымом: за городом от сухости и жара начал гореть торф.

Но все-таки я чувствовал радость. Нет, значит, за спиной Вальдштейна зловещих рэкетиров. И все будет хорошо.

Но дальше не было ничего хорошего.

На второй урок, на литературу, вместе с Дорой Петровной пришла завуч Клавдия Борисовна.

– Садитесь. Только без шума… А новичок пусть встанет снова… Где ты, Ивулгин?

«Ну, началось», – понял я с упавшим сердцем. Но встал спокойно.

– Вот я. Только не Ивулгин, а Иволгин.

– Хорошо. Не вижу разницы.

– А я вижу. Моя фамилия от слова «иволга». Есть такая лесная птица.

И завуч почуяла, что я готов к бою.

– Я уже поняла, что ты за птица… Скажи, почему ты в субботу, после физкультуры, избил своего одноклассника? Его мама говорит, он пришел домой весь в крови!

«Ага, значит, не физрук накапал, а мама заступилась. Это понятно. Небось, нагородил дома жуткую историю: иду, никого не трогаю, а тут новичок ка-ак налетит!.. Чего не сочинишь, если могут взгреть…»

– Я жду, Ивулгин… Иволгин!

А Дора Петровна молчала.

Настя вдруг сказала с места:

– Клавдия Борисовна, Вячик же сам виноват!

И, конечно, услышала в ответ, что Пшеницыну никто не спрашивает.

– А спрашиваю я… Иволгина. Кто дал ему право разводить здесь дедовщину? У нас не казарма, а школа!

«А в казарме, значит, можно?» – подумал я. И ответил, что вовсе не избивал Вальдштейна.

– Только дал один раз, а он носом о дерево… Вальдштейн, скажи! – Я оглянулся на него.

Вячик сидел так, что видно было только темя с белобрысыми прядками. И уши по сторонам. И показалось, что с лица на парту шмякнулась капля.

– Я пока спрашиваю не Вальдштейна, а тебя. Допустим, «один раз». А за что?

– Пусть он сам объясняет… – Я оглянулся опять.

Ничего Вячик не объяснит, потому что придется тогда признаваться в своей «шутке». И про это узнают дома.