Стать бессмертным

И ещё, Алексей, это, разумеется, не моё дело, но вам надо быть посдержаннее…

– Что вы имеете в виду?

– Как что, вашу реакцию на раздражение, конечно. Я без усилий вывел вас из равновесия, куда это годится? Так ведь, наверное, было и с дыроколометчицей?

– Просто я не люблю, когда лезут в мои дела.

– А этого, Алексей, никто не любит, – говорит Беляев и вдруг меняется до неузнаваемости. Маска провинциального скомороха исчезает, и лицо его приобретает вполне интеллигентные черты. На губах играет незлая улыбка.

– На самом деле, мне очень нравится столичная пыль, – добродушно сообщает он. – Я имею в виду безобидный глянец про модные шмотки, дома, машины, выпивку. Раньше ненавидел, а потом понял, что это самый настоящий культурный слой. – Он подходит ко мне поближе и заговорчески шепчет: – И что девки сейчас везде нетребовательные, что в столице, что здесь, я тоже прекрасно знаю. И частенько этим пользуюсь – триста рублей всего, в среднем.

Я молча киваю головой.

– Думаю, ваша проблема в вашей профессии, – продолжает шептать Беляев, – точнее, в вашем к ней отношении.

– Вы о чём?

– Сходите на лекцию. Послушайте, попишите. Это помогает вернуться к истокам, вспомнить молодость…

– Беляев, а вы…

– Вы хотите спросить, хожу ли я ко врачам?

– Да.

– Конечно, хожу. Ещё как хожу. Как на работу иногда хожу, когда вдруг перестаю понимать тех, кто приходит ко мне на приём.

– Naturlich[10 - Конечно (нем.)].

– Вот и славно. До завтра, Алексей. Впредь, не дразните животных, я хотел сказать, будьте осторожны с дамами. Кто знает, какой ещё сюрприз для вас готовит парадиз… И, выше нос, шрамы украшают!

В Рыжовском зеркале висит физиономия заслуженного мордобойца, отдалённо напоминающая мою фотографию в паспорте. Залепленная пластырем левая бровь мужественности не придала, напротив, сделала лицо обиженным и даже несколько глуповатым.

Мне нужно думать о занятиях, а в голове почему-то вертится мой здешний предшественник. Точнее, то, что про него напел хвалящий своё болото фельдшер Беляев.

«Теперь понятно, – говорю я себе, – почему Рыжов так рвался читать тут лекции, особенно в весеннем семестре. А мы-то думали, что всё дело в даче, которая у него, вроде бы, по этому направлению.