Долг ведьмы 2

– … А он, как заорёт: «Рота, подъём!» Ну я и свалился, – откуда-то издалека доносится до меня голос Олежки. Кажется, парню глубоко наплевать, слушают его или нет. Он полностью погружен в свои армейские воспоминания, и моя реакция на его монолог мало заботит.

Неужели я хочу вот так же, как его мать, молчать, кивать, гнуть спину и смотреть на то, как муж опрокидывает стопку за стопкой, становясь с каждой минутой всё крикливее и безобразнее? А сам Олежка? Ведь он мне вовсе неинтересен. Идёт рядом, болтает, с таким воодушевлением, что слюни во все стороны летят, а смех переходит в идиотское хрюканье.

Зачем я лгу ему? Зачем лгу себе? Мне не нужен Олег. Не хочу я с ним ничего, ни хозяйство вести, ни детей рожать. Да и не с кем не хочу, только с Молибденом. И никто мне его не заменит. Так есть ли смысл выдавливать из себя симпатию, приязнь, интерес к Олегу по капли? Тем более, если нет их, ни симпатии, ни интереса.

Олег раздвигает камыши, подаёт мне руку, приглашая в узкий проход к воде. Иду, сажусь у воды на, расстеленную парнем куртку.

Гладь пруда слегка идёт рябью, чуть искажая отражения плакучих ив. Звенят комары, лягушки квакают всё громче, всё настойчивее. Втягиваю, пахнущий тиной и мокрой травой воздух, смотрю, как на круглом блюде пруда дрожит лунный ломтик.

– …А я говорю Гришке: « Ты ещё пол литра хлебни, и русалку поймаешь» А он мне: « Это щука, это щука». А я говорю ему:» Это белочка, это белочка». А он мне: «Дурак, это щука, белки в озёрах не водятся».

Смеётся, а вернее сказать, гогочет.

И от этого гогота с ветвей, с тревожным криком срываются какие-то птахи.

Затем, Олег поворачивает меня к себе, вытирает тыльной стороной ладони нос и тянется ко мне губами. И я понимаю, что не выдержу. Что если сейчас позволю случиться этому поцелую, то перестану уважать себя. Нужно сказать ему. Объяснить, что ничего не получится, и не только потому, что не хочу превратиться в напуганную, тихую тень с усталыми глазами, не хочу слушать день изо дня армейские байки или жить под одной крышей с его крикливым, красномордым папашей.

А потому, что он – не Данила Молибден, и никогда не сможет им стать, даже приблизительно, даже в моих фантазиях.

– Олег, – начинаю я, готовясь и к обиде парня, и к оскорблениям. – Олег, мне очень жаль…

– Да ладно, не ломайся, – перебивает меня парень.

Хватка Олега становится всё крепче, всё бесцеремоннее. Заусенцы на его пальцах царапают мне кожу. Пытаюсь отшатнуться, однако парень настроен решительно.