Дорогая, а как целуются бабочки?

То есть не только держал в тумбочке то, что держать там не положено, но и нахамил, обратившись к старшему по званию: « Эй, ты взял мою книжку?»

– А вот здесь устава я не нарушал. Я обратился к офицеру как положено. А он меня – карманником. И говорит, что выкрутится. И как же он выкручивается? – негодовал я, кляня себя за волнение, из-за которого голос срывается в фальцет. – Выкручивается враньем!

Короче, оценку по поведению мне тогда до четверки снизили, и Ани я в выходные не видел. Но и Скоробогатому, видимо, вставили.

Он затаил обиду, а, смекнув, что главная моя ценность- увольнительная, только и делал, что искал повод увольнительной лишить. Вот тут я и сказал себе: надо линять. Стал думать в этом направлении, но как – то ничего в голову не приходили.

– Да ты прикинься, что у тебя яйцо болит, – предложил один парень из роты.

Ну, я и стал прикидываться. Болит, говорю, спасу нет. Особенно когда кросс бегу. Как медосмотр, так я об этой своей болезни. Щупали, щупали они меня, в конце – концов в медкарте появилась запись: расширение левого семенного канатика.

И означало это одно: к службе годен, но не в строевых войсках.

Гречишников зовет отца моего к себе. Ну и меня, естественно. И вот сидим, два полковника -фронтовика, я, и все понимаем, болезнь – не более чем прикрытие.

«Слушай, брат, – говорит Гречишников – у тебя же так все хорошо идет. Год остался. Год, и – военное училище. В любое возьмут. Трояк – и ты в любой академии.

Все так – в военные училища, высшие командные общевойсковые, суворовцы поступали без экзаменов, в академии и высшие технические училища – вне конкурса, но решение мной уже было принято.

Точнее даже – выстрадано.

– Нет, – говорю. – Нет.

Выходим с отцом из штаба.

– А, может, ты и прав, – вздыхает батя.

Так что, одиннадцатый я закончил в школе. Едва ли не единственной школе города, где преподавали французский. И каждый вечер с Аней. Буквально каждый. И, вы знаете, мне стало легче. Мне стало значительно легче, вернулась способность думать, и я стал размышлять о жизни после школы.

Я не тянул на золото. И даже – на серебро. Но что касается языка, то тут в 142-й у суворовца Игнатова, спасибо Михаилу Ефимовичу Родкевичу, не было равных. И я не сомневался, что диплом МГИМО у меня в кармане. Не сомневался и убедил Аню, что это лучшая для нас обоих будущность. Да ее и убеждать то не надо было. Она давно уже поняла, что на свете есть куда более заманчивые перспективы, чем быть женою военного.