Дорогая, а как целуются бабочки?

Я чувствовал, что теряю контроль. Не только над ситуацией – над собой. Он задал тон. Легкий, ни к чему не обязывающий, и я играл по его правилам. Мы улыбались друг другу, похлопывали друг друга по плечу. Я всячески демонстрировал свою к нему расположенность. Да что там – откровенно заискивал. Я ему свой значок отдал! Нагрудный знак, который суворовцу вручали вместе с аттестатом об окончании училища. Подарок товарища по суворовскому, а я предлагаю ее москвичу. Ну, как бы в знак нашей с ним дружбы.

– Классная штука, – цыкает тот языком, не снимая с губ лучезарной улыбки, – спасибо старик.

Мы сидели в беседке втроем. Я, Аня и он. Меня кликнула мать.

–Я мигом, – пообещал я Ане. И, действительно, вернулся минут через пять. Ну, может, десять. Беседка пустая. Один мой значок на скамейке. На том самом месте, где Аня сидела.

Прочесал все окрестности – безрезультатно.

– Аньку ищешь? – спросила возникшая вдруг рядом Валя.

Мамы рожали их, Валю и Аню, в одном роддоме. И потом вместе выгуливали.

Вот с тех пор они и дружили. И это была очень выгодная для Ани дружба. В том смысле, что милая, но неяркая Валя великолепно оттеняла роскошь Аниной красоты.

– Не ищи. Она на Набережной. С этим. Меня звали. Но я не пошла.

Валя посмотрела мне в глаза. Посмотрела так, как смотрит в глаза доброму хозяину собака. Преданно. Посмотрела и села рядом.

– Я замуж только за военного выйду, – всплыло в мозгу.

– Ты, знаешь, Валюха, мне надо домой.

– Никуда тебе не надо! – брызнула вдруг слезами девчонка, обозвала дураком и кинулась прочь.

Случись это сегодня, я бы конечно, понял, что тут к чему. А тогда только плечами пожал. Не понял? Да просто не придал значения. Ни Валькиному взгляду, ни слезам ее. Вот уже семь лет я не придавал значения никому и ничему, кроме Ани. Никому и ничему…

Они вернулись около полуночи. Я не мог сидеть у всего двора на виду и ждать. Я поднялся домой. Поднялся, встал у прикрытого шторой окна, и не покидал этого своего поста часа, наверное, два.

В квартире все улеглись. И во дворе не было ни души. Одни только мотыльки трепещущим облаком у фонаря. И вдруг ее каблуки. И смех. Мне хотелось умереть.

«Клин клином вышибают, – сказал Димка Сусляев, толстяк добрейшей души, которого мы все звали Батоном.

***

«Клин клином вышибают»,– сказал Батон и потащил меня на вечеринку, которую по случаю своего рождения устраивала одна его одноклассница. Отмечала в квартире у бабушки.